Книга Канун всех нечистых. Ужасы одной осенней ночи, страница 22 – Максим Кабир

Тело Розы, невесты Абеля, не отыщут вовсе.

Иногда я думаю: действительно ли прошептала имя Фрэнка Ламли? Или какое-то другое имя?

«Естественно, Фрэнка», – убеждаю я себя.

Я учу английский и привыкаю к Нью-Йорку. Яша растет. Летом мы с Абелем посетим Сент-Луисскую Всемирную ярмарку. Там продают сливочное мороженое в рожках.

Нынешняя молодежь, разбалованная прогрессом, удивится, но я застала времена, когда соседи прибегали к нам в квартиру поглазеть на электрическую лампочку, будто на волшебство. О, что за чудесные деньки!

Автору этих строк стукнуло восемь, и весь мир был открыт нараспашку, но занимал меня мир внутри шести наших просторных комнат. Как тоскую я по тому дому в сени лип, по стрекоту швейной машинки, за которой восседала не ссутулившая еще бабуля – вечно что-нибудь шила…

Перед моим взором вновь возникают: натопленная гостиная, обитая синим шелковым штофом, турецкие диваны, камышовые кресла, китайские ширмы, на наволочках – вышитые гладью буквы, на дверце печи ампирный барельеф – волчья голова…

Потрескивают березовые поленья, бабуля мурлычет под нос… Белозубая бабушкина улыбка парит будто в отрыве от облика. Молоденькая гувернантка протирает пыль… Имя выветрилось, но я помню запах ее волос, смесь чабреца и пачули…

Особенно отчего-то любила я генеральную уборку и сопровождающие сие действие ароматы, даже крепкий скипидарный запашок мастики, которой полотер надраивал паркет. Была простая уборка, ежедневная; была ежемесячная – с приглашенными поденщицами в помощь гувернантке; и «царская», как я ее называла, трижды в год, по весне, по осени и перед Рождеством. Ух и суета творилась! Девицы разные сновали по дому, дворник начищал медные замки, шпингалеты и печные отдушины и тайком учил меня бранным словечкам, мыльная вода лилась. Веселье!

А если что и портило настроение, то лишь визит скорняка… Тридцать первого октября он устраивал в нашем дворе логово.

Скорняк мне сильно не нравился. До малейших деталей помню его угрюмую фигуру. В квартиры он, хвала небесам, не заходил, а ставил стол во дворе, и ему жильцы выносили на починку и вычистку скарб: ковры с восточной тахты или напольное ковровое сукно, поделки под гобелен и различный мех. Будто мрачному языческому богу приносили подношение. И в какой бы комнате я ни играла, слышны были мерные удары, барабанный ритм: это скорняк выколачивал палкой пыль из чужих вещей.

И сам он был чужим. Я, вскарабкавшись на подоконник, наблюдала украдкой, как он работает. Худющий, с морщинистым, до странного вытянутым лицом, с косматыми бровями, похожий на лесного хищника.

Вижу, точно наяву, себя в беретике и его в затвердевшем фартуке, среди подвешенных тулупов, как среди содранной заживо кожи…

«Не давай ему ничего!» – умоляла я бабушку, а она гладила меня по волосам, говорила: «Хватит, нечего бояться, ты его сильнее».

Волокла, посмеиваясь, ковры во двор, роскошную серебристую шубу свою и – о ужас! – мою черненькую шубейку.

Мне, наделенной особого рода фантазией, казалось, что мерзкий скорняк не по шубейке бьет, а меня колотит истово, палка рубит спину в кровь.

А порой он прерывался и мял мозолистыми пальцами мою одежку, подносил к расширяющимся ноздрям и нюхал мех. И, клянусь вам, находил покрасневшими глазами нужное окно и смотрел на меня… трогал шубку и смотрел, словно знал все мои секреты, самое потаенное ведал.