Онлайн книга «Канун всех нечистых. Ужасы одной осенней ночи»
|
– …старше человечества. Обезьяны дают за банан. Это нормально для млекопитающих. Речь идет о долларах, динарах. Всем плевать, что мы чувствуем. – Что вы чувствуете? – Ничего, – улыбается Верика. – Хочешь верь, хочешь нет. Ты, журналист, похож на человека, который жаждет приключений, я права? Потому ты тут, в этой дыре? Оператор переводит камеру на интервьюера. Мартин слушает Верику, иронично приподняв бровь. – Уже попробовал с боснийками? – спрашивает Верика. – Ты – как это сказать – охотник? Но я вижу скуку, журналист. У нас всех в трусах одинаково. Банальный перепихон начинает утомлять, хочется повышать градус. Что ты чувствуешь, журналист? Ты ничего не чувствуешь, и тебя это убивает. – Верика хрипло, некрасиво хохочет. Пока она строила из себя психолога, Мартин заметно помрачнел. Он морщится и кивает оператору, показывая, чтобы тот снимал интервьюируемую. В кадре снова Верика. – Это забавно, но давайте вернемся к вопросам. – Как скажешь, малыш. – У вас есть постоянный партнер? – Да. – Он… – В курсе. Мы вместе три года. – И он не против… вашего заработка? – Я сразу сказала: «Все равно буду торговать собой». Он сказал: «Я строитель, у меня нет таких средств, которые тебе нужны. Потому – никаких проблем». В глубине зала что-то грохочет. – Вам попадаются неадекватные клиенты? – Малыш, если бы ты знал… Опять грохот, еще громче. Мартин, повышая голос: – Простите, у нас интервью! Продолжайте, Верика… – Если клиент бузит, я зову Анди. – Вашего парня? – Нет, он – мой сутенер. Анди выбивает дерьмо из плохих клиентов. В зале снова грохочет. – Ну что такое! – восклицает Мартин раздраженно. Верика смотрит в камеру, затягивается и изрекает философски: – Все рушится. К чему ни прикоснись. За ее спиной возникает размытая черно-белая фигура. Мартин спрашивает: – Какого черта? Верика озирается. Куба наводит резкость. У занавешенного зеркала стоит бледный официант. Худые плечи приподняты, руки прижаты к туловищу, на шее вздулись сухожилия. Накрахмаленная рубашка пропиталась по́том. Он таращится на посетителей не моргая, распахнув рот. – Мы же договаривались, – говорит Куба. – Не мешать нам час. Официант делает шаг вперед. Дерганое движение проржавелого механизма. Руки резко взмывают. Скрюченные пальцы – как птичьи когти, лицо – ничего не выражающая маска. Можно даже подумать, что это не кожа, а, скажем, фарфор, и глаза его нарисованы на фарфоре, и ротовая полость – выемка, покрытая лаком. Официант запрыгивает на соседний столик и принимается отплясывать чечетку. Внутри него что-то звенит, словно он – копилка. Шокированный голос Кубы: – Господи. Верика первая приходит в себя. Подскакивает к психу и выдает возмущенную тираду на боснийском. Не переставая плясать, официант бьет ее ногой в подбородок. Верика отшатывается, держась за ушибленную челюсть. За этим следует два хлопка. Рубашка официанта лопается на груди, и ткань окрашивается красным. Камера ныряет вниз, успевая заснять, как официант падает. Напуганный голос Мартина: – Стоп! Не стреляйте! Мы журналисты! Novinári zo Slovenska! Камера в руках пригнувшегося оператора снимает плечистого мужчину, залитого солнечным светом. Обритый череп, бородка, спортивные штаны и кофта. Мускулистая шея клеймена выцветшими наколками. Дымящийся ствол револьвера направлен на поверженного официанта. |