Книга Канун всех нечистых. Ужасы одной осенней ночи, страница 26 – Максим Кабир

Они оседлали велосипеды и поехали мимо полей и изгородей. Красивая девушка и девочка, которая наверняка вырастет красавицей. Пастухи, ведущие в стойла отару, близоруко щурясь, принимали их за людей.

Изображение выплывает из хаоса полос и пятен, и в течение первых десяти секунд прерывается белыми вспышками. Съемка ведется на улице, утром или днем. Камера фиксирует ряд обшарпанных, приходящих в упадок одноэтажных построек. Грязные стены украшают надписи на боснийском. Опущенные роллеты магазинов испещрены граффити. Среди прочего там есть изображение Гаврилы Принципа и исламский флаг. В витрине «Рыбацкого рая» пылятся пластиковые сомы. Сквозь написанное краской название продуктового угадывается слово «Химчистка». Зоркий зритель может заметить следы от пуль на облупленных фасадах.

Мужской голос за кадром произносит по-словацки:

– Пойдем отсюда, Мартин, за нами наблюдают.

В кадре окно, возле которого стоит, опершись о подоконник, стройный брюнет лет тридцати пяти в черном свитере и джинсах. Он смотрит наружу, сверяется с наручными часами.

Голос оператора:

– Мартин, трусы.

– А?

– Трусы видно.

Мартин подтягивает штаны.

– Это она, – говорит, выпрямляясь. – Наконец-то.

Камера скользит к окну, чтобы снять закопченные дома в стиле функционализма, безвкусно завешанные рекламой, и девушку, идущую в тени.

– Ничего так, а? – Мартин ухмыляется. – Куба, у тебя какого числа день рождения?

– Пятого ноября.

– Через шесть дней! Хочешь ее? За мой счет. Подарок.

– Нет, спасибо.

– Ты скучный, Куба.

Крупным планом – женская ступня в красной туфле на шпильке.

Мартин, по-английски:

– Пересчитали?

Женский голос:

– Да, все ровно.

Мартин:

– Начнем? Куба?

Камера вздрагивает, уходя от ступни к плитке пола.

Интерьер ресторана, некогда роскошного, но сейчас явно пребывающего не в лучшей форме. Зеркала завешены тряпками, у мраморной или псевдомраморной колонны громоздятся палеты. Ангелы-путти парят над девушкой, сидящей за столиком в пустом зале. Ей около двадцати, вьющиеся каштановые волосы, пушистая челка, красное облегающее платье. Она курит, стряхивая пепел в увесистую пепельницу.

Мартин (за кадром):

– Представьтесь, пожалуйста.

– Верика.

– Вы боснийка?

– Македонка. Из Скопье.

– Давно живете в Сараево?

– С девяностого. – Интервьюируемая говорит по-английски, у нее сильный акцент.

Куба меняет фокусное расстояние объектива. Теперь Верика кажется старше – под тридцать. Обильно накрашенное лицо носит отпечаток того, что можно поэтически назвать «тяжелым бременем». В карих глазах – смесь веселья и обреченности.

– Как вы оказались…

– На панели? – подсказывает Верика Мартину. Она улыбается. – Я тебе скажу прямо. Бедная семья, плохая жизнь. Оглянись вокруг. Очень плохо, да?

– Кем работают ваши родители?

– Мои родители… пошли они. Пошли они к черту. Я тебе скажу прямо. Если девчонка сделает это один раз ради денег, она там останется. На улице.

– Как это было впервые?

– Не знаю. Я была бухая.

За спиной Верики проходит худощавый официант. У него открыт рот, что придает лицу оттенок слабоумия. Верика смеется:

– А ты как думал? Я не помню. Знаешь, как я поняла? На утро у меня были бабки. Я могла себе без проблем что-нибудь купить. Не обязана была экономить.

Картинка тонет в белом шуме. Вновь формируется из цветовых пятен. Верика говорит, жестикулируя рукой с сигаретой.