Книга Фонарь Джека. 31 история для темных вечеров, страница 176 – Александра Рау, Анна Щучкина, Анхель Блэк, и др.

Артур стиснул челюсти до боли в скулах. Двадцать лет. Двадцать долгих лет прошло, но он все еще ощущал чье-то незримое присутствие. Артур никогда не знал, откуда исходит этот взгляд – пустой, холодный, злой, неизбежный, как судьба, – но всегда чувствовал его тяжесть на своей коже.

– Черт бы побрал это место, – выдохнул Артур сквозь зубы, вытирая тыльной стороной ладони внезапно вспотевший лоб.

Пытка рельсами вскоре кончилась. Город встретил Артура мертвой тишиной, той особой, гнетущей, которой встречают лишь тех, кто возвращается сюда не по своей воле, а по зову долга, от которого нет спасения. Название на выцветшей, проржавевшей табличке у въезда стерлось почти полностью, облупленное дождями и солнцем, съеденное временем. Но Артуру и не нужно было читать – он знал это место нутром, помнил его не по имени, а по запаху всепроникающей сырости, по чувству, будто сам воздух сгустился и давит на плечи невидимым грузом. По странному неуловимому шороху, который не стихал даже в полном безветрии, словно земля под ногами кишела чем-то скрытым.

На первый взгляд город казался вымершим. Полуразрушенные, покосившиеся дома стояли вдоль улицы унылыми рядами, точно скелеты, глядящие друг на друга пустыми глазницами окон. Дворы заросли бурьяном и высокой жесткой травой – такой густой и сочной, что в любом другом месте она радовала бы глаз, но здесь лишь подчеркивала запустение и забвение, скрывая под собой ржавеющий хлам и обломки чьих-то жизней. Трещины на растрескавшемся асфальте расходились во все стороны, словно черные вены, заполненные прошлогодней прелой листвой и грязью. Изредка в глубине дворов виднелись ржавые остовы детских качелей, застывших в вечном скрипе, или каркасы машин, брошенных так давно, что металл начал сливаться с землей, обретая пугающие очертания.

Дома здесь и прежде не отличались новизной, но теперь их ветхость перешла в стадию распада, усугубляя общую атмосферу тоски и безысходности. Штукатурка облетела со стен, обнажая серый выветренный кирпич, уцелевшие крыши просели и прогнулись, будто под непомерной тяжестью скорби. Тишину нарушал лишь ветер, завывающий в пустых оконных проемах и гоняющий по земле сухие листья да клочки мусора. Артур вздрогнул всем телом, когда с одного из мертвых деревьев с громким треском обломилась ветка. Звук показался оглушительным в этом безмолвном, забытом богом захолустье.

Артур свернул на главную улицу – если это унылое заросшее пространство еще можно было так назвать – и впервые заметил признаки жизни. Едва различимые силуэты скользнули в темных проемах дверей, мелькнули за пыльными задернутыми шторами. Кто-то все еще жил здесь. Цеплялся за это проклятое место.

Сутулый мужчина вышел со двора, чтобы поправить покосившийся велосипед, висевший на ржавом крюке ограды. В глазах этого человека не было ни любопытства, ни враждебности – лишь тусклое, затаенное напряжение затравленного зверя, готового в любой момент отступить, спрятаться. Стоило Артуру сделать шаг в его сторону, как мужчина торопливо отвернулся и, прихрамывая, скрылся в глубине двора, словно тень.

Несколько женщин, собравшихся у ржавой колонки, встретили Артура недобрым молчанием. Быстро переглянувшись, они плотнее укутались в платки и разошлись в разные стороны, увозя за собой скрипучие тележки, нагруженные каким-то жалким скарбом. Их молчание было громче любого крика. Оно говорило: «Ты теперь чужой. Тебе здесь не место. Убирайся». Но Артур знал: уйти он уже не сможет.