Книга Фонарь Джека. 31 история для темных вечеров, страница 68 – Александра Рау, Анна Щучкина, Анхель Блэк, и др.

Я люблю вечера, которые мы проводим в его гостиной, и все, что он рассказывает. Исаев много говорит о матери, на каком-то этапе в нем будто прорывает дамбу, он говорит и говорит о том, что она любила и как она его рано оставила. Он злится, сердито прижимает кулак ко лбу, смотрит на меня уставшими глазами и говорит: «Если разобраться, она и не была рядом никогда, знаешь? Всегда ее работа, ее благотворительность, ее проекты. Она была идеальна всем и для всех, кроме меня. И именно это, ее недосягаемость, моя полная неспособность до нее дотянуться – все это делало ее совершенной. Идеал тем и хорош, что недосягаем, понимаешь?»

Я не очень понимала. Мои собственные родители остались в другом городе, мои проблемы с ними, прожитые и забытые, – тоже. А его мать, два метра под землей, все равно оставалась с ним. Дверь ее комнаты была закрыта. Пахло прохладой. Петрикором.

Но мы расходились по комнатам – всегда по разным, – и я не прислушивалась, я никогда не прислушивалась, но если бы захотела, то мне казалось, за закрытой дверью я бы различила шаги и голос. Я знала ее голос по видео, которые Исаев мне зачем-то показал, и как она негромко мурлыкает какую-то блюзовую композицию.

Она любила блюз, любила дорогие материалы, вся одежда в ее шкафу – тоже нетронутая, он так и не нашел в себе силы от нее избавиться, – была очень качественной; еще более дорогой парфюм – мне кажется, один пузырек стоил всю мою зарплату. О, она любила свою работу и, может быть, своего сына, может быть, слишком. Может быть, недостаточно. А может быть, полюбила его слишком поздно, когда все сроки вышли.

Однажды я долго стояла под дверью ее комнаты, сама не знаю зачем.

И мне казалось, что она у меня за спиной, ожидая, когда я перестану трусить.

Я стояла как дура, не решаясь повернуть ручку. И не решаясь обернуться.

Вдруг она действительно там.

Пахло петрикором. Как всегда.

* * *

– Что ты знаешь об этом своем Исаеве? – спрашивала меня подружка где-то между утренним кофе и подружеской прожаркой, когда лучше отвечать на вопросы быстро и честно, иначе она начнет трубить тревогу.

– Я знаю его, – отвечаю я, собственный голос даже мне кажется уставшим, незаинтересованным, монотонным. Я знаю его. Конечно, я знаю его.

Я устала смертельно, даже не знаю, от чего. Все коммуникации мне кажутся неподъемным грузом, но я продолжаю тащить его все равно.

– Какой у него год рождения?

Я молчу. Нудно и скучно молчу.

Какая, по сути, разница, какой у него год рождения?

Я все реже возвращаюсь к себе. И все чаще остаюсь у него. В тихом доме, где пахнет дождем и прохладой. И тишиной. Если тишина имеет запах.

Когда я просыпаюсь, я очень часто вижу над собой тень. Я слышу шаги в закрытой комнате. Они тоже становятся знакомыми и привычными.

* * *

Мне нездоровится, и эта немощность невыносимо действует на нервы. Исаев выглядит встревоженным, укрывает меня пледом, и я натягиваю его до самого носа.

Мысли такие путаные, тень стоит в углу комнаты, мне кажется, я вижу ее лицо. У теней бывают лица? Она улыбается.

Исаев пытается заботиться – и почему меня должен волновать год его рождения? Приносит какое-то лекарство, он говорит медленно, словно пытаясь достучаться до меня.

А я слышу его словно через воду.

Он капает мне в рот три капли жидкости рубинового цвета, у нее металлический привкус.