Книга Фонарь Джека. 31 история для темных вечеров, страница 66 – Александра Рау, Анна Щучкина, Анхель Блэк, и др.

Поэтому мы проводили наше время за бесконечными разговорами, и, кажется, говорить с ним я могла обо всем на свете: неважно, искусство это, кино, последние научные открытия, мертвые языки, религия или тот самый приют, в котором мы были волонтерами, хотя это все еще не выглядит логичным. Мне не было с ним скучно, потому что казалось, что у его знаний нет пределов. И это то, что неизменно удерживало меня около него, этого странного, удивительного человека. Он не был похож на других, но почему-то был неуловимо похож на меня, и благодаря этому наши разговоры не заканчивались.

* * *

Я впервые оказалась у него дома, конечно же, случайно. К тому времени я успела запомнить, что все, что касается Исаева в моей жизни, – роковая, иногда даже трагическая случайность. Мы договорились о киномарафоне «Звездных войн», потому что ты можешь не любить сай-фай и просто ненавидеть космооперу. Но Исаев считал, что, для того чтобы критиковать ее с полным осознанием происходящего, нужно ее как минимум досмотреть.

Примерно так я сама говорила в школе про Льва Толстого, поэтому его позиция мне откликнулась, и так я оказалась в его огромном одиноком доме. Как особа почти королевская, естественно, он жил в частном секторе, у самого леса, на участке с огромным искусственным прудом, над которым росли плакучие ивы. «Их любила моя мама», – равнодушно отметил он, поймав мой взгляд. Я влюбилась в это место немедленно. Странное, немного холодное, невероятно одинокое. Я не слышала такой тишины уже очень давно – в черте города никогда точно.

И уже ради этого стоило ненавидеть космооперу.

Дом был огромен – слишком большим для одного Исаева, он признавал это сам. Поэтому дом выглядел необжитым, этот легкий налет присутствия чьей-то руки, знаете, неровная стопка книг в самом неожиданном месте или забытый пузырек крема для рук, букет запахов, танцующих в воздухе. Внутри царил полный штиль, абсолютная статика. Так не бывает в местах, где живут люди. Пахло хлоркой, петрикором, моющим средством, стерильностью.

Комната его матери была абсолютно нетронутой, мне казалось, что хозяйка вот-вот выйдет из ванной и мне придется краснеть и заикаться, объясняя незнакомой женщине, что я забыла в ее пространстве. Тогда же я впервые увидела ее фотографию – мать Исаева могла быть только королевой, верно? Ее тяжелые каштановые волосы были гораздо ниже спины, я ни у кого не видела такой осанки и такого острого, знающего взгляда. Она была мертва год. Она смотрела на меня с фото и знала обо мне абсолютно все, и в этом было ее преимущество. Я знала только ее сына, которого, если разобраться, тоже не знала совсем.

От ее взгляда хотелось бежать, но я уже понимала, что не смогу спрятаться. В комнате запах петрикора стал еще сильнее, а сразу после, будто аромат раскрывался, запахло сандалом, и ладаном, и чем-то еще, чем обычно пахнет в церкви. Я растерянно огляделась, только чтобы наткнуться взглядом на Исаева в дверях. Он наблюдал за мной молча, внимательно, словно ждал вердикта.

– Мы совсем не похожи, – негромко проговорила я, и уголки его губ дрогнули, будто я сказала что-то смешное. Но я упрямо продолжила: – Я имею в виду, я русая, типично славянский тип, и метр с кепкой, а твоя мать была… Ну. Королевой?

Исаев неопределенно пожал плечами, смеясь над чем-то, что было для него абсолютно очевидным и решительно непонятным для меня самой, будто знал какую-то тайну.