Книга Песни хищных птиц, страница 159 – Рия Альв

Я улыбнулся. Фрея всегда была такой – встречала опасности лицом к лицу, как настоящий рыцарь. Ее храбрость делала храбрее и меня самого. Я тоже хотел пойти и посмотреть на город, который был ранен, потому что я не успел его спасти.

Я был виновен перед каждым жителем Рейнгарда и Сторграда, перед Райном, но больше всего – перед Фриг. Я позволил себе медлить и наслаждаться нормальной жизнью, наивно веря, что никому не придется за это платить. Теперь же, когда за мою слабость наказан был не я, стоило радоваться, чувствовать облегчение, но не выходило.

– Думаешь о чем-то плохом? – спросила Фрея. Из-за прохладной погоды она надела зеленый приталенный плащ с неярким узором, похожим на прожилки кленового листа. В нем Фрея выглядела как лесная фея.

– Разве что немного, – уклончиво ответил я.

Мы проходили по уже знакомой площади, зажатой между корпусом архитектурной академии и храмом Эрны. В туманном свете дня оба здания показались мне слишком высокими и давящими.

Даже округлый бело-золотой храм Эрны выглядел болезненно-унылым. Виднелся его купол из желтого стекла, сейчас мутный, а золотое солнце, которым был увенчан вход в храм, потускнело, не отражая небесный свет. Из храма доносились музыка и пение, я прислушался к словам, что текли и текли, заполняя собой площадь. Прислушался и скривился. Песня была об избранном.

Четыре женских голоса строка за строкой выводили молитву Эрне. Они молили богиню о том, чтобы она послала им избранного, избавителя от Моркета и прочих бед. Они молили богиню послать ему силу и смелость, верных соратников и попутный ветер. Они молили отвести от него беду, закалить клинок в огне ее солнца.

Фрея рассмеялась, взглянув на мое лицо.

– Знали бы они, – усмешка не сходила с ее губ, и хоть глаза Фреи все еще были немного красными, я чувствовал, что ей лучше.

– Не то чтобы мне что-то мешало зайти в храм прямо сейчас и заверить их, что со мной все хорошо.

– Во-первых, не стоит врать, – Фрея взяла меня за руку и повела прочь от храма. – А во-вторых, второго потрясения за сутки они не переживут.

Я хотел было возразить и сказать, что сейчас со мной все если не хорошо, то как минимум неплохо, а потому никакого вранья. Но слова так и не сорвались с языка. Песня, доносившаяся из храма, сменилась.

Замерев, я напряженно вслушался в нее. Почему-то она показалась смутно знакомой. Ее пели уже на другом языке, так что я не мог понять каждое слово, но от этого песня казалась лишь более волшебной. В том, что я в принципе слышу ее так отчетливо, тоже явно было замешано волшебство, но дело было не в этом. Сам этот язык, более мелодичный и протяжный, чем тот, на котором говорили в Бентской республике, он уже был музыкой. Он проникал куда-то очень-очень глубоко мне в душу. Будил некое странное чувство, схожее с дежавю.

На этом же языке пели на похоронах Линк, но эта песня была другой. Но такой же неясной, грустной и радостной, сладко-горькой.

– Это тоже молитва? – спросил я.

– Не совсем, – ответила Фрея, прислушиваясь, – это одна из четырех древних песен, написанных на забытом языке. Переводы не сохранились, только описания событий, в связи с которыми их следует исполнять. Это песня «О трудных временах», моя любимая.

– То есть ты совсем не понимаешь слов? – удивился я.