Книга Пыльные перья, страница 182 – Ольга Дехнель

Грин снова развернул ее к себе, плавно, осторожно.

– Смотри на меня.

Саша послушалась. Снова. Негромко выдохнула ему в рот – это то ли выдох, то ли стон, что-то открытое настолько, насколько вообще возможно. Саша вздрогнула и позволила ощущению нести себя дальше. Абсолютная беззащитность – может быть, чуть больше, чем она могла сейчас вынести. Она не хотела этого никак иначе. Не было такой вещи, которую они с Мятежным для него бы не сделали. Или не сделали друг для друга.

– Мои мальчики. – Свое неловкое, невнятное бормотание Грину в рот она едва запомнила, едва отметила. Но расслышала негромкий довольный смешок. Ее никто не поправил, утверждение повисло в воздухе. Все правда. Все было правильно. Ровно так, как должно было быть на самом деле. И все были на своих местах. Будто дома.

Пока в комнате этажом выше не спали Саша, Грин и Мятежный, в гостевой комнате Центра, в дальнем конце зеркальной галереи (Валентина сказала, что так для Тани будет безопаснее, а Таня почему-то взяла и поверила), не спала Таня.

Татьяна Зорина была сложным конструктом из знаний и убеждений, надежно спрятанных в тонком и длинном теле, она была только немножечко девушкой и гораздо больше – бесценным багажом знаний. После смерти Софии – единственным местом, где эти знания хранились. Знания, даже самые бесценные, не могли сделать ровным счетом ничего с ее чудовищным одиночеством. Это чувство казалось ей бескрайним, в какой-то момент оно задавило Таню, расплющило, и она перестала ощущать что-либо. Одиночество. Тоску. Толику разочарования, может быть. Она видела город над Волгой до этого только мельком, а когда они до него добрались, ей было уже наплевать. Тане хотелось думать, что вся она израсходовалась на сложные чары, оттого так пусто. Вот только эта новообретенная боль прижимала ее к полу, не давая даже крошечного пространства для вдоха.

Саша показалась ей смелой до безрассудства, отчаянной девочкой из чистого золота – маленький искрящий комок бесстрашия. Саша показалась ей на месте и дома, Таня успела заметить маленькие жесты, как она и эти странные, очень серьезные парни – Таня даже помнила их имена – смотрят друг на друга. Будто говорят: «Я здесь, я рядом, все хорошо, ты моя, ты мой». Они были дома, три удивительных звезды в созвездии Летнего треугольника.

Таню научили читать звезды. Не научили только найти дом. Ей сейчас казалось, что все, что она знала о собственном доме, было бесконечной бутафорией. Подделкой. И не очень хорошей.

Саша была смелой, парни – серьезными, а Валентина ей показалась… просто невероятной. Валентина была похожа на Афину из греческих мифов. И хотя София говорила ей, что эта история свершалась еще до греков, что знала она и Афину, детская любовь к истории про богов с Олимпа не давала Тане покоя. Валентина была похожа на Афину, спокойная и мудрая, наверняка беспощадная в войнах, которые она вела, ведь главами Центров не становятся просто так. Валентина задала ей всего пару вопросов и отправила отдыхать. Что важнее, Валентина предложила ей остаться. Пока. Пока все не разрешится. Пока Таня не будет готова открыть ей правду.

Таня ощущала себя сломанным приемником: сколько ни крутила ручку – слышала только шипение. Надеялась поймать голос Агаты или Софии, кого-нибудь знакомого. Кого угодно. Она не помнила больше голосов родителей. Знала, что забудет и эти. Так случается, это всего лишь время. Оно должно лечить, но на самом деле стирает только острые углы, чтобы, когда натыкаешься на них, было не так невыносимо.