Книга Пыльные перья, страница 183 – Ольга Дехнель

Таня думала, что будет вспоминать Агату, будет плакать об Агате, но она не видела ее смерти, и все это казалось ей нереальным. Ничего не было. (Все было, и ты это знаешь. И ты не спрячешься. Все было. И было больно. А будет еще больнее.) Сестра в последнее время изменилась, груз собственного давно прощенного предательства висел над ней неизменно, и потому Агата давно не была прежней. Скучать по ней, яркой и улыбчивой, влюбленной во весь мир, нетерпеливой, стало Таниной нормой задолго до ее смерти. Агата была старше. Агата была беззаботным ребенком. Агата была непосредственной, и часто говорили, что бестолковой. Агата была. И это главное, что нужно было помнить. Агаты больше не было. Таня скучала по ней невозможно. Уже очень давно.

Мысли возвращали ее к Софии, недавно обретенной и сразу же потерянной. Таня знала, что потеряет ее совсем скоро, с первой их встречи. Помнила этот день хорошо. Из Москвы они бежали невероятно долго, дорогами, которые Агата знала неизвестно откуда – знала ли Таня Агату? Агата все твердила две вещи: «Прости меня» и «Доберемся до Яги, а там видно будет. С ним только она справится». Таня помнила крошечную, уродливую какую-то деревеньку. Невзрачную. Ну на что там смотреть? Мужик да его козы. Домики разнокалиберные, даже стоят как-то невпопад. София жила на границе леса. На границе миров, как выяснилось позже. И они стучались в ее дверь – измученные пилигримы, не слишком веря, что это поможет.

Она не открывала долго, Таня только потом узнала, что ходила она уже плохо. Что этому усталому дому (никаких курьих ножек) не хватало резвых ног. Ключ от дома Софии сейчас висел у Тани на шее. Тогда, она помнит это хорошо, София стояла в дверях, маленькая, по сравнению с рослой Таней – особенно. Совсем седая. И, кажется, уже полуслепая. Держала в коротких пальцах самокрутку, и дым почему-то отдавал сливой.

– И кого принесло, позвольте спросить? Да в такое-то время. Вас, современную молодежь, со временем обращаться не учат вовсе, не так ли?

Таня не любила поучительного тона, мол, вот я знаю жизнь, а ты… Но его не было. Пожилая… дама? Она смотрела на них с усталостью и тоской бессмертного. Таня ни у кого еще не видела таких темных и таких умных глаз. Они видели, кажется, и как люди вышли из пещер, и Царьград. Видели, как менялись династии. Как цари один за другим сменяли друг друга. И до сих пор. Тане хотелось глупо спросить, видела ли она Пушкина, но какая, в самом деле, разница? Таня Пушкина даже не любила.

Говорила больше Агата, Агата всегда говорила, в этом была особенно хороша. Агата говорила, Таня молчала. Агата смеялась, Таня смотрела все так же молча, внимательно. Агата напирала. Таня сначала наблюдала. Бо́льшую часть речи Яга разделяла Танину тишину, ее глаза, всегда чуть навыкате, прочно зафиксированы на Тане, будто она уже тогда что-то знала, чего не знала Таня. Невероятно много вещей.

– Помолчи, девочка. А что скажет младшая? И не думай мне скормить свое «мне нечего сказать», я уже это слышала. Всем есть что сказать.

Таня пожала плечами, ей казалось очень важным сказать то, что сработает. То, что даст им шанс выиграть время. Одновременно она одуреть как устала говорить то, что от нее ждут. Устала вкладывать тщательно подобранные слова в перепачканные золотым соком губы самого яркого на свете мальчика. Таня смертельно устала.