Книга К морю Хвалисскому, страница 233 – Оксана Токарева

К его радости Стойгнев сразу вспомнил, о ком идет речь.

— Мерянка-то, которую я в Новгороде у старика Фрилейфа выторговал? Живехонька. Я ее нянькой к младшенькому сыну приставил. Пестунья — лучше не надобно! И дитятю угомонит, и пряжи напрядет, и за гусями в это же время присмотрит! Только если надумаете покупать, я ее так дешево уж не уступлю. Расторопные да пословные слуги немалого стоят. Я и так сегодня в убыток вошел. Понятно, что на волоке мне лишние руки не помешают, да только не буду же я с семей за свободных горожан как за челядь требовать. А вашему хозяину новому передайте, коли жадности не поубавит, кончит в крапиве, если не где-нибудь похуже.

Ничего не ответил киянину дядька Нежиловец, да и что тут можно было сказать. Боярские ватажники и так вслед за Тальцом, незаслуженно пороча покойную Беленову мать, нового хозяина крапивным семенем называли. Не верили люди в то, что у покойного Тверда Сытенича мог родиться подобный сын. А уж поводов для недовольства находилось предостаточно.

Все началось, когда дядька Нежиловец, вводивший молодого боярина в курс дела, заговорил о том, какая доля от проданного товара кому из дружины причитается. Узнав, сколькосеребра у Вышаты Сытенича получали его гридни, Белен пришел в неописуемую ярость:

— Это ж чистый грабеж!!! Теперь я понимаю, почему дядька Вышата, упокой Господи его душу, каждый год, везя на торг столько добра, и в пир, и в мир едва ли не в одном плаще ходил, а меня, родного племянника, и вовсе в черном теле держал!

Ни с кем не посоветовавшись, пропустив мимо ушей замечание дядьки Нежиловца, что такой обычай заведен почитай во всех новгородских боярских домах и в роду Вышаты Сытенича он соблюдался неукоснительно еще со времен старого Сытеня, а то и ранее, Белен урезал долю каждого ватажника едва не вполовину, а у особо постылых, вроде Путши или Тальца, и вовсе на две трети. Когда же мужи старшей дружины попытались протестовать, он только лениво отмахнулся:

— Да ладно вам. Не обеднеете! В Итиль придем, так заторгуем, такие барыши поимеем, вам при прежнем боярине и не снилось!

Эх, Беленовыми бы устами да сыченый мед пить. Хотя он всю дорогу строил планы о том, как здорово станет торговать, к купеческому делу он оказался не более приспособлен, чем к воинскому. И дня не отстояв на торгу, Белен заявил, что не для вятших это мужей занятие, вонючие скоры с места на место перекладывать да со всякими иноземными проходимцами рядиться.

Знамо дело! Лежать, почесывая сытое брюхо, да мед попивать, да в тавлеи поигрывать, проматывая нажитое предками добро, оно, конечно, лучше! Только откуда ж с таких занятий барышам взяться? Наскрести бы, чем расходы покрыть!

Как ни скудоумен был Белен, а все же уразумел, что, пролеживая бока, добра не наживешь. Приступил-таки к торгу. Но тут обнаружилась новая напасть! Оказалось, что молодой боярин совсем не умеет с людьми разговаривать. Все, на что хватало его разумения, — это показывать свою спесь да дурной нрав. А заморским купцам это ох как не по нутру приходилось. Дядька Нежиловец пытался поначалу советы давать, так Белен нарочно все наоборот делал. А что сам же, дурень, при этом убытки нес, это его не заботило.

И все же дружина простила бы все Беленовы выкрутасы, скинув их на молодость да неопытность боярина, кабы не завелись у него в Итиле новые друзья. Впрочем, нового в тех друзьях было лишь то, что впервые заявились они нагло и открыто, а Белен, встречаясь с ними, таиться перестал.