Книга К морю Хвалисскому, страница 235 – Оксана Токарева

Хотя Тороп, живя в Новгороде, вместе со своей молодой хозяйкой довольно часто бывал в храме отца Леонида, скромная бревенчатая хоромина, построенная на пожертвования прихожан, ни в какое сравнение не шла с величественной постройкой ромейских мастеров, являвшейся уменьшенной копией святой Софии и других базилик. И хотя церковная ограда, врата и часть северной стены хранили на себе разрушительные следы волнений, а на ликах мучеников и святых появились новые шрамы, по словам прихожан, по праздникам мироточащие, базилика Святителя Николая продолжала держаться, как осажденная крепость и как последний оплот.

Мерянин с некоторой робостью вступил под гулкие своды ромейского храма. Уж слишком суровую кротость и непреклонное смирение излучали окруженные золотым сияниемсветлые лики земных соратников Бога и его бесплотных крылатых вестников, а сплоченные в стройный хор голоса людей, обращенные в молитвенном пении к Небесам, звучали такой непоколебимой уверенностью в истинности своей веры. Потом, однако, свет лампад и свечей, запах благовонного ладана и исполненное доброты лицо священника, отца Артемия, уроженца далекой Антиохи, успокоили его, и он стал с интересом прислушиваться, пытаясь уловить знакомые звуки и слова.

Увлеченный службой, Тороп почти не разглядывал прихожан, мимолетом улавливая и не оставляя в памяти фигуры и лица. Тем удивительнее было видение, которое посетило его, когда, поглощенный новыми впечатлениями, он не то задумался, не то задремал. У иконы Святого Георгия стоял наставник. Пламя свечей золотило короткие жесткие кудри, отражалось в знакомых переливчато-самоцветных глазах. Мерянин непроизвольно позвал на помощь батюшку Щура, и видение исчезло. Остался только лик святого воина на иконе, опаленный огнем, но по-прежнему нетленный.

По окончании службы Мурава подошла к священнику с просьбой отслужить панихиду по Вышате Сытеничу, а также упомянуть во время завтрашней литургии имена близких и родных.

Отец Артемий, огненноглазый и горбоносый, носивший по обычаю своей земли на правой руке втравленное, как у Лютобора, под кожу искусно выполненное изображение Креста Господня, долго и внимательно читал исписанный аккуратным почерком боярышни берестяной свиток.

— Я ждал тебя, дитя мое! — сказал он наконец, одаривая девушку благословлением. — Я выполню все, о чем ты просишь, но знай, что об упокоении души твоего отца в моем храме молятся уже в течение восьми дней и будут молиться еще год. Так пожелал твой крестовый брат.

Видя, что Мурава хочет, да не может что-то спросить или сказать, он ласково, по-отечески улыбнулся:

— Не удивляйся! Анастасий, внук отца Феофана из Ираклиона, — мой большой друг, и я рад был узнать, что он пребывает в добром здравии. Видишь ли, — продолжал он, — я сам не чужд искусства врачевания. Если ты уделишь немного внимания и осмотришь мой скромный сад, ты найдешь там немало растений, пригодных для этой цели. В семье твоего брата все были замечательными целителями, и я почерпнул из общения с этими людьми немало нового в период ученичества в Царьградеи позже, когда служил вторым священником в базилике святой Екатерины на Крите. Я готов тебе об этом поведать, однако для начала ответь мне на один вопрос: кем приходятся тебе Ксения, Димитрий и Феофан, об упокоении душ которых ты просишь меня помолиться?