Книга Семь жизней Джинберри, страница 48 – Кэсси Крауз

Софи становилось дурно от ароматов еды, поэтому в обед наша компания разделяется. Дороти увозит девушку домой, а Росс и Сьюзен ведут меня знакомиться с традиционным блюдом Джинберри: лососем, замаринованным в имбирном соусе.

Берта Томас, владелица главного и единственного ресторана в Джинберри, встречает нас широкой белозубой улыбкой и звонким приветствием с ярко выраженным южным акцентом.

Под пристальным взглядом ее пронзительных зеленых глаз я оглядываю деревянные стены с черно-белыми снимками, деревянные столы как для больших компаний, так и для пары влюбленных, герани и заросли специй на широких подоконниках за кружевными занавесками. Моя грудь поднимается, и Берта без труда угадывает: я только что набрала полные легкие аромата свежих чесночных булочек со стеклянного прилавка. Тех самых, что Берта приносит нам вместе с наваристым овощным бульоном.

Я едва не давлюсь им со смеху, потому что Росс и Сьюзен, подрабатывающая здесь по будням, весь обед веселят меня рассказами о главной реликвии Джинберри: старухе Клайв, которая живет лишь для того, чтобы сотрясать воздух своим брюзжанием.

Ее очередную истерику я наблюдаю своими глазами, когда, наевшись бульона и изумительного лосося, мы выходим от Берты.

Сморщенная, как старое яблоко, лохматая, как метелка для пыли, злая, как черт, и скрипучая, как дверь с ржавыми петлями, – Донателла Клайв стоит посреди улицы и орет на своего отсутствующего кота.

К слову, серого в полоску Рокки с пушистым хвостом и драным ухом мы встретили у крыльца ресторана Берты еще десять минут назад. Судя по всему, он категорически отрицал факт съеденной сметаны и посему оставил поле дискуссии с Клайв. У него не было времени на скандал, а гнев хозяйки и без того был вполне самодостаточен.

Я незаметно фотографирую Клайв из-за плеча Росса: уж очень экзальтированно двигаются высохшие узловатые пальцы: словно колдунья накладывает на деревню проклятие.

Следующая наша остановка – коттедж покорительницы имбиря Мэгги Уилкинз. Она живет на соседней улочке. Здесь жизнь откатывается еще на несколько столетий назад, заочно пахнет выпечкой, травами вместо лекарств, слышится звон спиц друг о друга и треск старенького патефона.

– Это самая первая улица Джинберри. С того дома, – Сьюзен указывает на кирпичный коттедж под огромной сиренью, – началась застройка деревни.

Я так сильно стесняюсь нарушать седую идиллию, что даже не фотографирую группу старушек, играющих под раскидистой яблоней в покер. А ведь это самое эффектное казино в моей жизни: крупье с волосами, белыми, как облако, в неоново-зеленом козырьке гоняет в зубах толстую сигару. Горка шоколадных конфет вместо фишек возвышается подле дамы в синей широкополой шляпе, а старушка в больших солнцезащитных очках потягивает молоко из бокала для мартини.

– Мэгги обычно играет вместе с ними, – комментирует Сьюзен, – но сегодня раскатывает тесто для ежевичного пирога в твою честь.

И аромат этого самого пирога уже тянется с порога миниатюрного одноэтажного коттеджа с кирпичной крышей и белыми стенами, на треть укутанными плющом. На пороге развалился огромный сенбернар с фотографии из письма Софи, приветливо дернувший хвостом на знакомый запах. На деревянном столике под покровом могучего дуба стоит плетеная корзинка с рукоделием, подле – очки в роговой оправе и фарфоровая чашка со следами алой помады на ободке.