Книга Улей, страница 118 – Тим Каррэн

Было страшно смотреть, как оно движется, скользит на толстых мускулистых щупальцах. Казалось, оно должно быть неповоротливым, но двигалось быстро, легко и изящно. Тело напоминало продолговатую бочку, плоть была серая, маслянистая и ребристая, в средней части свисало что-то вроде извивающихся паразитов. Подойдя к Сент-Ауэрсу на пять футов, оно расправило крылья, размахивая ими, как плащеносная ящерица воротником. Звук был такой, словно раскрываются мокрые зонтики.

Сент-Ауэрс видел пересекающие крылья черные вены. Крылья казались перепончатыми и резиновыми. Он пытался закричать, но не мог. Его разум засосало в черную дыру безумия. Он понимал, что эта тварь не может здесь находиться. Физически. Но он чувствовал ее зловоние, как от ядовитой туши, медленно разлагающейся на горячем песке.

Тварь стояла перед ним, сложив крылья, как дельтапланерист, злая и агрессивная. Придатки посередине тела вытянулись, протянулись к нему, они дрожали и выглядели как разветвленные дендриты и синапсы. Но хуже всего были голова в форме морской звезды и глаза как красное стекло. Именно они заставили Сент-Ауэрса начать стрелять, бешено дергая спусковой крючок. Пули проходили сквозь существо, не нанося вреда, и ударялись в бетонную стену за ним.

Тварь позволила Сент-Ауэрсу совершить этот вызывающий поступок, и ее глаза на концах стеблей смотрели на него как будто с болью. Вдруг он услышал высокий, резкий, пронзительный звук, как от какой-то расстроенной старинной гармошки. И неожиданно он стал никем и ничем. Превратился в куклу, слепленную из теплого пластика, с бьющимся сердцем и пристально глядящими глазами. Упал перед тварью, скуля и хихикая, в голове вспыхнула страшная боль, когда мозг превратился в кипящий воск, глаза взорвались и потекли по щекам, как влажная рвота.

Тварь начала растворяться, отдаляясь от сломанного и безглазого существа перед собой.

А ближе к двери заклятье перестало действовать. Рутковский и оставшиеся ребята закричали.

34

СДВИГ «МЕДУЗА»

Закончив читать дневник Артура Блекберна, Гейтс сидел в «гипертате» и думал, и собственные мысли его пугали. Причем это был не просто страх за себя, потому что Гейтс был способен преодолеть простой человеческий нарциссизм. Он боялся за всю расу, за все человечество, потому что сведения, которые он получил из глифов и барельефов города в сочетании с повседневными наблюдениями и несчастьями Блекберна и его экспедиции наполняли его ужасом, какого он никогда раньше не испытывал.

«Мухи, – думал он, – мухи».

Если бы муха была разумным существом, осознающим себя и необъятность окружающего мира, она была бы в ужасе. И не только перед многочисленными хищниками, кормящимися ею, но и перед людьми, перед их неограниченной силой, их размерами, их амбициями, которые просто непостижимы для мыслящей мухи.

Гейтс был такой мухой.

Все человечество – мухи, живущие на созданной ими груде мусора, в своем высокомерии обманывающие себя, что они, их верования, их амбиции обладают универсальным постоянством, неизменностью. Тогда как на самом деле все наоборот. Есть существа вне времени, вне пространства, по сравнению с которыми человечество ничтожно. Да, Гейтс – муха, но он больше не обманывал себя, он просто ждал, когда опустится мухобойка и раздавит его.