Книга Улей, страница 142 – Тим Каррэн

– Просто поезжай, – сказал Катчен, когда Хейс спросил у него об этом. – Ради бога, увези нас отсюда…

45

СТАНЦИЯ «ХАРЬКОВ»

В дни, последовавшие за успешным испытанием зонда в озере Вордог, профессор Гандри понял, что предпочел бы остаться в Калтехе, работая над своими гляциологическими моделями. И хотел бы никогда не отправляться в Антарктику и не открывать ящик Пандоры, чтобы посмотреть, что там внутри. Хотя это не имело никакого научного смысла, теперь он знал, что есть такие вещи, которые человеку лучше не видеть и не знать.

Он больше не был человеком, с которым, хоть и недолго, был знаком Хейс.

Он не был сгустком нервной энергии, неиссякаемой напористости и амбиций. Не был вечным двигателем, который одновременно движется как будто во всех направлениях, постоянно мыслит, испытывает эмоции и чувства.

Теперь это был усталый, измученный человек пятидесяти с небольшим лет, который чувствовал, что каждый прожитый год тяготит его, тянет вниз, сжимает и придавливает. Его мозг был подобен чрезвычайно редкой орхидее, чьи лепестки не ищут больше тропических туманов и солнечного тепла, а сложились и завяли. И теперь стремятся только в темные влажные глубины подвалов и погребов.

Гандри был родом из Библейского пояса, и его отец был чем-то вроде проповедника. Когда он не растил сахарную свеклу, арбузы и кукурузу, старший Гандри читал проповеди на сельских ярмарках и в киосках карнавалов. Ему не хватало терпения, чтобы проникнуть мыслью в возвышенные сферы эволюции или создания космоса. Он верил в то, что говорит Библия, и был счастлив в этой ограниченности.

Гандри всегда считал отца невежественным и косным, мухой, застрявшей в янтаре, человеком, постоянно отрицающим достижения науки, которая последовательно подрывает основы консервативных верований и традиций. Сам Гандри считал, что наука и просвещение – единственное средство от мрачных столетий религиозного фанатизма и лицемерия.

Но теперь, много лет спустя, Гандри наконец понял отца.

И хотя по-прежнему искренне не мог поверить в невидимого загадочного Бога, он понял религию. Он понял, что это теплое одеяло, в которое закутывается человечество. Может, под этим одеялом темно и тесно и видишь только на несколько дюймов в любом направлении, но здесь безопасно. Бог создал небо и землю.В этом есть некая безмятежность и надежность, не правда ли? И если религия – одеяло, то наука – холодная рука, срывающая это одеяло, показывающая человеку, насколько он ничтожен в общей схеме, показывающая его истинное происхождение и судьбу. Именно то, что человек много веков пытался забыть, от чего стремился уйти. Клетку, из которой человек медленно освобождался. И даже если глубоко внутри у него по-прежнему горела свеча истины, если он не смотрел на нее, она как бы не существовала. А сейчас человечество вернули в эту клетку и перед его лицом захлопнули дверь. И прямо ему в глаза глядела правда, подлинная правда о том, ктоон такой, чтоон такое и откуда он явился.

И, видя это, Гандри понял, что просвещение – это лампа, которая сожжет душу человека, а правда – зверь, который сожрет человека живьем.

Если эти существа на дне озера добьются своего, люди навсегда перестанут быть людьми, они превратятся в придатки холодного космического разума улья, как и было предназначено им с самого начала.