Книга Диавола, страница 122 – Дженнифер Торн

На углу Третьей авеню и 45-й улицы мобильник Анны издал мелодичный сигнал. Сердце екнуло от радости: сообщение от Бенни! Но нет, оказалось, что это всего-навсего пуш-уведомление от «Дуолинго». Анну спрашивали, куда она пропала и почему бросила учить итальянский. Чертова сова смотрела на нее разочарованно.

Анна перешла дорогу, заглянула в продуктовый бутик, покупки в котором были ей не по карману, взяла замороженный полуфабрикат, бутылку монтепульчано и зашагала домой. На входе в здание она столкнулась со старушкой с четвертого этажа, спустившейся выгулять свою немощную собачонку. Собачонка зарычала на Анну, и та от неожиданности едва не выронила бутылку с вином, зажатую в сгибе локтя. Престарелая соседка как будто ничего не заметила.

На этот раз, вернувшись домой, Анна испытала странное облегчение. За дверью она сразу скинула с себя одежду – с утра намучилась от жары и липкого пота, и плевать, что Дама увидит. Раздевшись до трусиков и лифчика, Анна прямо в кухне плеснула водой себе под мышки и между грудей, скорее чтобы охладиться, нежели смыть пот. Сделала вялую попытку вытереть застарелые лужицы, потом открыла вино, оперлась спиной о кухонную стойку и отхлебнула прямо из горлышка.

Белая Дама смотрела на нее с холстов, со страниц большого альбома и альбома поменьше, из вороха набросков на журнальном столике и на полу.

– Не бойся, – сказала Анна, – я тебя не выгоню.

Она порадовалась, что может говорить свободно, не опасаясь напугать какого-нибудь ребенка, сидящего рядом в вагоне, так, что тому прежде времени понадобится психолог.

– Но имей в виду, я собираюсь прикончить эту бутылку раньше, чем ты успеешь все сгноить червями, или плесенью, или ренессансной отравой – уж не знаю, как ты творишь эту херню.

Напряжение в воздухе не рассеялось, а, наоборот, сгустилось, однако Анна уже начала привыкать к постоянному страху с вкраплением острых приступов паники. Страх поселился в каждой молекуле ее тела, даже в кончиках ногтей. По правде говоря, ощущалось это просто как иная разновидность устойчивой тревоги, с которой она уже сжилась и которая терзала ее не только на работе. Нельзя во всем винить только Тима с его стилем руководства. Вспоминая о родных, Анна также ощущала их присутствие почти физически. Так было всегда. Направляющая рука матери у нее на плече; руки брата, крепко обхватившие ее талию; нетерпеливо постукивающий острый пальчик Николь – я, я, внимание на меня; нависающая фигура отца – живая стена, руки скрещены на груди. Куда бы Анна ни направлялась, они были с ней. Висели у нее на хвосте, как четверо зацеперов, которых не стряхнуть.

Что ей пятый?

Анна взяла два винных бокала и наполнила оба до краев.

Опорожнила свой крупными жадными глотками, кивнула, глядя на второй:

– За тебя, Катерина. Я – радушная хозяйка, чего о тебе не скажешь.

Она подошла к письменному столу и открыла на ноутбуке «Дуолинго». Знакомые звуки простого итальянского эхом отражались от голой кирпичной стены. Время от времени Анна поглядывала на второй бокал: не сдвинулся ли с места? не опустел ли?

Нет.

– У меня много животных, в том числе обезьянок, – повторила Анна на итальянском, наливая себе еще вина.

Она не помнила, как легла спать, а проснулась от звона бьющегося стекла и на секунду решила, что все еще сидит за столом, что уснула перед ноутбуком и нечаянно задела бокал, но нет, она лежала в кровати.