Книга Диавола, страница 41 – Дженнифер Торн

Сзади до Анны долетал шум ссоры.

– Не надо меня спрашивать! Не спрашивайте меня! Это же я – та идиотка, которая все перепутала! – бушевала Николь. – Завтра по расписанию Сиена, но, если вам так угодно, езжайте на рынок в Монтеперсо, я и одна съезжу в Сиену!

Неудивительно, что все ставни забраны. Местные почуяли приближение американцев. И наблюдали за ними. В окне второго этажа одного из домов, стоявших вдоль улицы, Анна заметила два силуэта. Отвернувшись от нее, фигуры смотрели на дорогу – туда, где скандалили Пэйсы. Анна не видела, но чувствовала, что есть и другие глаза, другие наблюдатели, которые следят и за ее семьей, и, несомненно, за ней самой. Она предпочла не выискивать их взглядом.

«Походи, поспрашивай». В этой деревне открыто только одно заведение.

Высокая церковная дверь легко открылась и с легким шорохом закрылась за Анной, поглотив все звуки, кроме звука ее собственного дыхания и стука шагов, эхом отдававшихся в полумраке.

Церковь оказалась маленькой, но просторной и похожей на пещеру – типичный романский стиль, разве что неф чуть шире, а своды пониже, чем в других церквях, где бывала Анна. Все скромно, как полагается в Италии, и все же отделка и убранство выглядят намного богаче по сравнению с унылым аскетизмом церкви в Огайо, которую ее заставляли посещать в детстве. Внутри тоже было пусто и безлюдно, однако в воздухе висел слабый, узнаваемый запах ладана. Закрыв глаза, Анна втянула его ноздрями. Вчера здесь все-таки служили мессу.

– Ciao?[18]– окликнула пустоту Анна. Ей ответило лишь эхо. Значит, и тут ничего не светит, кроме короткой передышки.

По обе стороны от узких проходов располагались боковые нефы с деревянными алтарями, уставленными десятками свечей, стену над каждым из двух алтарей украшала большая фреска. Анна узнала «Оплакивание Христа» и «Благовещение», но тусклый свет, в котором сливались цвета, не позволял оценить изображения.

Горела одна-единственная свечка – свидетельство, что в Монтеперсо этим утром кто-то все-таки бодрствовал. Анна знала, что свечи предназначаются для молитв и пожертвований, но ей хотелось рассмотреть фрески, к тому же вокруг никого не было, поэтому она взяла горящую свечу и от нее зажгла остальные, все пять десятков с одной стороны и столько же – с другой.

Отступив назад, она выдохнула, медленно и шумно, словно погрузилась в горячую ванну. О да! Именно так по замыслу художника должно было выглядеть это место. Море колышущихся огоньков оживило «Пьету». Глядя на Марию, которая прижимала к груди мертвого Христа, Анна почти слышала ее дыхание.

Боттичелли? Похоже, но нет. Тогда, может быть, Якопо дель Селлайо?[19]Он учился вместе с Боттичелли, а потом застрял в роли Сальери и всю жизнь пытался превзойти гений своего Моцарта.

Как бы то ни было, Селлайо в миллион раз талантливей, чем она, с усмешкой признала Анна, но это не лучшая пьета из тех, что она видела; впрочем, ей попадались и откровенно уродливые. Все дело в том, как передан образ Иисуса, в выражении его лица. Он как будто еще не умер, не избавился от мук, не обрел вечную жизнь, его черты искажены болью и страхом, Мария же словно бы пытается его поднять. Сильная, тревожная картина. Анне, честно говоря, не понравилось. Чересчур реалистично.

«Благовещение», по ее мнению, тоже нечто из ряда вон – определение, конечно, не из высокой искусствоведческой терминологии, но зато подходящее. Прежде всего, Анна раньше не видела Марию с таким оттенком волос, ядовито-желтым цветом «Гаторейда». Необычное решение. И еще: в женщине на фреске было что-то знакомое и вместе с тем неправильное. Скорее всего, Анна встречала это лицо на другом полотне, и оно ей запомнилось, – художники эпохи Возрождения имели привычку передавать друг другу одних и тех же моделей, светских львиц – дочерей богатых отцов или модных куртизанок, – посредством холста и кисти превращаемых из блудниц в непорочных дев.