Онлайн книга «О чем смеется Персефона»
|
– Что же мне прикажете, от батюшки с матушкой отказываться? – Она хитро прищуривалась. – А сам-то готов? – Но… но ведь мама не отказалась от… от… – От меня? Да почитай, что отказалась. Кое-что из их бесед все-таки долетало до полковничьей квартиры, тогда мать краснела, гневалась, запиралась с отцом, хоть это и не мешало подслушивать. За дверью она неразборчиво всхлипывала, зато отец внятно басил на провокаторской позиции: – Это твоя мамушенция, а Киму бабушенция. Другой у тебя и у него уже не будет. А несогласные и прочие словоблуды еще будут. И много. Если мы станем прятать от него противные смутоусобицы, он никогда не научится спорить и отстаивать свое. Пусть научается защищаться. – Но, Стенюша, вдруг… пши-пши-пши?.. – Ну и что? Я на войне не трусил, теперь стану, что ли? – Но ведь… пши-пши… – Ким не слышал слов, но понимал, что она говорила о дяде Турсыне, по слухам расстрелянном как враг народа, хоть все знали, какой он заядлый комиссар, коммунист. Еще она наверняка вспоминала свою подругу тетю Валю – жену политрука Мелихова, которую сослали вслед за мужем куда-то в таежную глушь. И еще Семена Никифоровича, и Александра Еремеича, и… Ким знал, что в такие разговоры лучше не соваться. – Моя милая Мила, – снова повышал голос отец, – я солдат, поэтому буду служить, как служил. А что касается словоблудов с тещей, пусть пацан зреет политически. К тому же, если ты будешь лезть, они болтать не прекратят, просто он не будет нам докладывать. – Да я решительно не отпущу его к ней, и все! – горячилась мать, наконец-то не заботясь быть услышанной. – Ух ты, не отпустишь! А то его за ручку водить надо! Пойдет куда хочет, даже в цирк! И что ты сделаешь? – Так ты скажи, ты отец, тебя он послушает. – Нет-нет. Чур, меня не впутывать… Я со старухами не воюю… И потом, он женится, с нами рассорится и внуков к тебе не отпустит. Каково? – Степа! Зачем ты? – Пусть, Милушка, пусть. Надо быть терпимее, мама все-таки. Были бы мои живы, плясал бы вокруг них вприсядку… Так что… Из всего подслушанного Ким вынес вердикт: чем меньше знают о нем родители, тем легче дышится и жонглируется. Поэтому, когда в его жизни появилась Ярослава, первой узнала об этом бабушка, но вовсе не по причине извечного жилищного вопроса – боли и тоски всех влюбленных со времен сотворения мира. * * * Ким впервые увидел ее в начале сентября. Он, как обычно, несся к бабушке, а Ярослава разгружала узлы из пыхтящего грузовичка. – Помочь? – Наметанный глаз сразу оценил умопомрачительные ноги. – Спасибо, мы сами справимся, – пропыхтела она в ответ, и тут же откуда-то вынырнул юркий пацаненок лет двенадцати, дамочка в ситцевой панаме и грузный господин в пиджаке и галстуке посреди дворовой жары. Господина он знал: это Славский, бабушкин сосед по коммуналке. Его семейство занимало перегороженную надвое гостиную – две комнаты окнами на двор. После революции там жили работницы какой-то газеты, им в нэп выдали по отдельному жилью, а на освободившееся место заселили семью чиновника от земледелия. Тот продержался три года и сбежал куда-то на Кубань поднимать колхозы, его место занял комиссар с большой родней, но кто-то посчитал, что северный климат им полезнее. В остальных комнатах тоже постоянно менялась жизнь, светлели и темнели обои, френчи вытесняли из шкафов платья и наоборот. В тридцать третьем в прежней гостиной репетировала настоящая певица с интеллигентной матушкой и двумя тетушками, но продержалась недолго: уехала на гастроли и не вернулась оттуда, вроде нового мужа нашла взамен прежнего, московского. По времени еще кого-то заселяли-выселяли, последними въехали Славские, но Ким видел только главу семейства и не подозревал о наличии в квартире умопомрачительных ног. |