Онлайн книга «О чем смеется Персефона»
|
Тамила Ипполитовна поникла. Ей не хотелось думать о словах дочери, но и пропустить их мимо, как канареечное пение, не получалось. Выходило, что Влада копировала ее саму. Ну да, такая примитивно-обычная история. Кого же еще девочке брать за образец? Она, Тамила Ипполитовна Чумкова, стала примером для дочери в строительстве дурных отношений с родителями. Эти слова скроены по ее лекалам, выдрессированы наблюдениями за ней самой. Но почему? Тогда ведь, в ее собственном детстве, все понятия, предметы и взаимосвязи – все мироздание существовало иначе, а теперь можно жить вполне счастливо и без пустых ссор. – Да нет же, решительно важно. Если я плохая дочь, то, выходит, не имею морального права и ее укорять. – Так ты, Мил, и не укоряйничай. Просто люби. – Да? То есть ты тоже считаешь, что я плохая дочь? Что я забросила старую мать, не попыталась ее понять, простить, обогреть? Что я забыла отца, не хранила все эти годы его вещи и память, не писала писем, чтобы разыскать его следы? В этот раз он помолчал подольше. В соседнем дворе скрипнула калитка, ей ответил ленивым ворчаньем сторожевой Барбос. Ехидная Владка притихла, ожидая, чем ответит отец. – Но ведь оно так и есть, – глухо сказал он. – Так?.. Ты с ней решительно заодно? Если я, по-твоему, такая плохая, как же ты меня столько лет любишь? – Так ведь любят не за что-то, а несмотря на что-то, и даже вопреки. – В темноте зажегся искоркой смешок и сразу потух. На улице бушевали цикады и прочая летняя мелкота, припозднившиеся машины выжигали фарами желтые пятаки на темных кустах, теплый ветерок с реки неумело дирижировал кронами деревьев, и они шелестели задумчивым, нестройным хором. Полуночная прелестница луна заигрывала с верхушками колоколен, гладила их, целовала, обещала бесконечную ласку и заботу, хотя все знали, что на ее посулы не стоило полагаться. Генерал шумно допил чай, с тоской посмотрел на оладьи – не наелся! – потом взял за руку жену: – Значит, так, Милочка. Хватит уже свистоморока. Давно пора наладить с тещей мир. Ты ведешь себя, как будто она у тебя жизнь украла, а не подарила. – Он несколько минут послушал растерянное молчание и припечатал: – В общем, в следующие выходные… нет-нет, через неделю, у меня учения… Через выходные мы едем все вместе к твоей матушке, и я – да, да, я с вами! – будем подписывать мирный договор. Не откладывая! Попроси Лидию Павловну приготовить что-нибудь к столу, а я прихвачу винца и водочки. И не надо ее предупреждать, нагрянем по-семейному… Все!.. Отставить споры и прочий распердач! В ту ночь генеральша не спала и не радовалась похрапывавшему рядом супругу. Она не приготовилась делиться с ним Владкиными выкрутасами и не обзавелась привычкой прятать от мужа важное. Хорошо, что он не встал ни на чью сторону. Или плохо? Он ведь обеих должен любить и защищать одинаково. Или нет? Жена ближе или дочь? * * * Понедельник по традиции прошел суетливо, а во вторник Степан Гаврилович поехал в Москву на большое и скучное совещание. Он выбросил из головы любовную чепуху, раскрыл лопушистого вида портфель и всю дорогу просматривал какие-то карты и таблицы. Перед важным делом, разумеется, следовало подкрепиться, и ему уже телефонировал старинный приятель Трясогузка, дескать, жду в столовой, страшно хочу пожать руку. Они встретились ближе к полудню, но у краснощекого повара осталась от завтрака каша; на ведомственной кухне варили чудесную овсянку, даже получше, чем у Лидии Павловны, потому что каша – дело толстое: чем больше посудина, тем она разваристей. Трясогузка пришел с энкавэдэшником Смирновым, тоже из старых и проверенных. Правда, тот кашу есть не стал, ограничился бутербродом с салями. Тоже неплохо, конечно, но для желудка пользы мало, а в их возрасте пора заботиться о трухлявом нутре. Хотя у того, Евгения Федоровича, отец китаец, у них могло и по-другому работать, вон он какой – подтянутый, молодцеватый, глаза серые, в цвет седины, поглядит – как ледяной водой в лицо плеснет. Офицеры сидели в пустом зале: завтрак миновал, до обеда далеко, на улице играла музыка из репродуктора – фраз не разобрать, просто гул. Они лениво перебрасывались малозначащими репликами, ведь для старых друзей главное не слова, им и без слов все ясно. |