Книга О чем смеется Персефона, страница 139 – Йана Бориз

– Мы старые мушкетеры, – хохотнул Трясогузка, – надо друг дружке подсоблять, коли не бл…ь. – Он принялся излагать замысловатый план предстоящих учений, считать, загибая пальцы, роты и полки, как маленькие мальчики считают вражеские корабли, играя в морской бой.

Смирнов притворялся внимательным слушателем, но зачем-то выложил перед собой папку. На нее не обратили внимания, тогда он развязал тесемки, раскрыл, поперебирал фотографии и будто нечаянно забыл закрыть. Тонкие смуглые пальцы с нежно-фиолетовыми ногтями, не такими, как у самого Чумкова, и вообще не как у европейцев, отбили дробь по верхнему снимку. Степан Гаврилович посмотрел и едва не подавился компотом.

– Об этом непременно следует написать в рапорте, – повысил голос Трясогузка.

– О-о-очень интересно! – крякнул Чумков. – Продолжай!

На фотографии, явно ненашенской, картинно-четкой, на зернистой импортной бумаге, шла улыбающаяся Олеся в гороховом платье под ручку с оберштурмбанфюрером, то есть подполковником. На голову она нацепила шляпу, которая смотрелась как лошадиное седло на цирковом пони. Вырез платья был достаточно смелым, чтобы назвать его хозяйку сисястой. Невестка хищно улыбалась своему спутнику и вообще выглядела успешной и бессовестно счастливой. Фотография пахла чужим одеколоном и провокацией. Чумков протер платком вспотевшее лицо и снова посмотрел на снимок. Трясогузка пел, как и полагалось его птичьему семейству, Смирнов сложил губы пельмешком. Официант посмотрел в их сторону, намереваясь прибрать пустые тарелки, но отчего-то передумал и пошел курить. За окном продолжался сегодняшний день, даже утро, а казалось, что с рассвета минул целый год.

– Ну… Как ты понял уже… – не унимался Трясогузка, не удостаивая вниманием фото под пальцами Смирнова, – твоего мнения обязательно спросим, Гаврилыч.

– Да ты что?! – вскрикнул Чумков. – Продолжай. Это ж какой свистоморок!

– Но это еще не все, – встрял Евгений Федорович. – У нас на повестке дня вопрос о… – Он кидал какие-то газетные фразы, а Чумков не мог отлипнуть от фотографии сияющей Олеси. – Бывшие союзники не дремлют, – невпопад сказал Смирнов. – И дело это не по моей части, ты имей в виду.

– Вот спасибо тебе, Евгень Федорыч. Вовек не забуду, – выдохнул Степан Гаврилович. – Мы теперь такие учения забабахаем, будет всем распердачам распердач.

– А как сын-то твой? Жениться не собирается? – Смирнов захлопнул веселую папочку и теперь тщательно формировал из тесемок бантики.

– Да пора уже, поспел пострел.

– Да ты не думай, с моим еще хуже. Там такая история – у-у-у!!! – Не к месту заметил Евгений Федорович, хмыкнул, залпом допил компот и вышел, помахивая генеральской фуражкой.

Обед оставил пьянящий след, как будто они кашу не компотом запивали, а водкой. Потом уже и на совещание не захотелось, лучше бы отложить трескотню на завтра. Бюрократические рельсы выстлались бугристо – видимо, сэкономили на бумажных шпалах, пришлось долго и неизящно по ним прыгать, пока наконец всю суету не разобрали по полустанкам и станциям назначения. А вечером еще нагнал партактив, о коем он успешно позабыл. Все нужно читать, зачеркивать, исправлять.

Зато следующим утром Степан Гаврилович чувствовал себя если не на двадцать, то на тридцать пять. Он с аппетитом позавтракал омлетом, своровал из холодильника толстый кусок вареного говяжьего языка с хреном, облизнулся на вишневую наливку и потопал переодеваться на службу. Когда он вышел из гардеробной (еще одно Милино словечко! Почему бы просто не сказать «шифоньерной»?), на кухне сидел Ким и лопал бутерброд. Они поздоровались. Тамила дождалась положенного поцелуя и уплыла в сад с новой книгой, Влада забрала свою порцию к себе, поставила рядом с печатной машинкой – очевидно, пробовала прельстить ею горячих испанских любовников.