Книга О чем смеется Персефона, страница 64 – Йана Бориз

Тамиле опротивел их нищий цоколь, она не шла в него, оставалась во дворе в пекло и в дождь. Под крышей ей чудился детский плач, глаза натыкались на крохотные пинетки, погремушки, горшок или кусок пущенной на компрессы пеленки. Тогда накатывало неистовство, било изнутри конвульсивной дрожью, вырывалось наружу воем и ревом. На воздухе отношения с жизнью складывались проще. Она могла часами сидеть возле куста смородины и размышлять, стоило ли срывать одну-единственную ягодку или повременить. Туда же, на грядку, являлась из детства Персефона Ликующая, гордая богиня с порфировым яблоком, нежная и неукротимая женственность. Услужливая память подсовывала затемненные годами ретроспекции, когда покойная бабушка Исидора Альбертовна рассказывала подслеповатую легенду. По-ее выходило, что скульптуру надлежало передавать от матери замужней дочери, тогда могучий оберег сохранит между ними любовь и понимание в любых непростых обстоятельствах. Аполлинария Модестовна не обращала внимания на порожнюю шелуху отцветшего века. Все равно у Исидоры Альбертовны не родились дочери, только два сына – Ипполит и Август. И у прабабки – супруги того самого Витольда Генриховича Осинского, что привез мрамор из далекой Венеции, – тоже имелись два наследника мужеского пола и ни одной дочери. Тамила очутилась первой в списке дочерей, так что волшебство могло и истончиться за непользованием. Однако маленькой Тасе все детство хотелось, чтобы мать когда-нибудь отдала ей эту замечательную вещь, верилось, что силы не иссякли и божество будет мало-помалу помогать. Потом она подросла и забыла всю эту неповоротливую античность. Теперь, потеряв крошку Есению, снова вспомнила. Как знать, вдруг Персефона сумела бы ее уберечь, она ведь накоротке со своим супругом – всевластным Аидом, а он волен забрать чью-то душу или отказаться, оставить на земле. Боги Олимпа обидчивы и жестоки, это не всеблагой и милостивый Спаситель наш Иисус Христос.

Чем дальше заходила в своих размышлениях несчастная мать, тем гуще ложились краски. Персефона уже выступала хранительницей не только доверительной заботы и материнской любви, но и супружества. А вдруг и со Степаном приключится непроизносимое? Аид ведь грозный, может и отомстить за небрежение любимой женой. В нечастые минуты просветления Тамила осознавала, что все это неразумный и бесполезный бред, но так или иначе сетовала на баронессу.

Смерть ребенка разрушила планы: теперь не хотелось никого видеть, а тем более мать, от которой предвиделся только очередной скандал, а может быть, и страшные обвинения. Нет, к этому она еще не успела подготовиться, не зализалась. Раньше ей думалось в ответ на первый же упрек бросить, мол, вы, мадам, плохая мать, раз воспитали такую своенравную и колкую дочь. Теперь выходило, что сама Тамила еще худшая мать: баронесса хотя бы уберегла своего ребенка от болезней, вырастила, а ее дочь-бунтарка не сумела.

Потеряв свое золото, Тамила окончательно повзрослела. Любовь не прошла, но горела неровным огнем, со всполохами. Топливом теперь служил страх. Ей больше не мнилось счастливых будней, жизнь представлялась чередой потерь и разочарований, и она обреченно ждала, из-за какого угла вылетит следующий камень и стукнет ее по макушке.

После похорон мудрая Анастасия настояла, чтобы невестка не сидела дома, а шла к людям, и та вернулась в пошивочный цех. По вечерам до дрожи в коленках не хотелось возвращаться в свой пустой цоколь, поэтому она читала книжки неграмотным девкам и бабам, листала страницы исколотыми, отвыкшими от грубого шинельного сукна пальцами, растолковывала непонятные слова. Пару раз в неделю ее вместе с прочими работницами приглашали на собрания, где до хрипоты спорили о судьбах России. Никто не укорял Чумкову сословием, зато все сочувствовали потере. Простые люди открывали объятия, не глядя на метрики, не спрашивая родословной. Хлопоты помогли забыться. Тамила пропустила через сердце Гражданскую, голод, вечные разлуки с мужем, бессчетные занозы: где он, жив ли, не ранен ли, не пытают ли его в этот самый миг распроклятые беляки? Не вставал лишь один вопрос: любит ли ее Стенюшка? Она знала, что любит бесконечно, больше жизни, что готов отдать за нее и душу, и тело, и даже свою боготворимую партию.