Книга О чем смеется Персефона, страница 67 – Йана Бориз

Худшим из бакинских зол стала не корявая семейная жизнь, а отсутствие подруг, общества, домов, где ей рады. Гостиные перед ней не распахивались, восточные элиты свято берегли традиции, согласно коим невестку должна привести свекровь. Салоны европейцев приветствовали только своих, богатеньких и со связями, собственно как и везде. Мирре оставались только соседки – многодетные клуши и дремучие, совершенно необразованные пигалицы, кому лишь бы замуж.

Дважды приходили и не задерживались беременности. Первая напугала – Мирра не предполагала, как в таком безденежье и неустроенности растить дитя. Бог сжалился, и она выкинула, но потом долго приходила в себя. Вторая тоже долго не продлилась. Наверное, высшие силы готовили ее не для материнства, а для чего-то другого.

Так прошли еще два года, супруг окончательно к ней охладел, начал поколачивать, а однажды она обнаружила у него в кармане надушенную записку. Вечером у них состоялся серьезный разговор, в котором Азиф объяснил – сначала словами, а потом пощечинами, – что мусульманину можно иметь до четырех жен, а если хочет, то и больше. Старшая – это не означало «единственная», а любимая всегда младшая. Пока она вытирала кровь с разбитого лица, он смотрел холодным печальным взором, потом вздохнул, как отец, которому пришлось отшлепать непослушного сына, не от души и не со злости, а потому что так надо.

– Рэвновать не смэй, – припечатал, как будто ударил кулаком в живот. – Мы разные, а я хочу женщину, чтобы была как я, одной крови.

– Турчанку? Бакинку?

– Тэбе какая разныца? Сиды дома, и все.

Этого терпеть не имелось решительно никакой нужды. Обещанного счастья не будет – ни отдельного домика с цветником и плодовым садом, ни путешествий по следам Шемаханской царицы, ни постельного блаженства, ни долгих посиделок у моря. Тогда она собрала в скудный узелок свои вещи и уехала в Москву, расплатившись за билет серьгами. Баку на прощание махал огромным красным флагом с крыши вокзала, салютовал солдатскими винтовками и расточал горьковатый запах поспевающих гранатов.

Дорога ее успокоила, за окном паслись овцы, по вагону бродили цыганки с грязными детьми и полными снеди передниками. Мирра вспомнила ту, что не пожелала ей гадать в святочную ночь. Настоящая или нет? Наверное, все-таки увидела что-то неказистое и не стала пугать. Вот у дуралейки Тамилы нежданно-негаданно сбылось предсказание, а ведь в ту ночь ничего не предвещало. Через день цыганок сменили комиссары, ехать стало поспокойнее, хотя у нее все равно красть нечего.

За прошедшие три года Москва помолодела, а Мирра, напротив, постарела и подурнела. Эти улицы помнили ее тонколицей Афродитой, юной грацией, звонкоголосой нереидой. Нынче фиолетовый дурман из глаз куда-то выветрился, колчан с острыми словострелами опустел. Дорога в оба конца отняла много месяцев и всю веру в счастливое или хотя бы просто спокойное, без тумаков и предательств, будущее.

И вот Мирра шла по Москве, готовилась к встрече с незабвенным Полянским переулком, со своими старенькими платьицами, с маменькой и ее ворчаньем. В душе мешались радость и страх, вера, что все можно начать с первой сцены, и глупое детское раскаяние. Она видела себя надломленной, но еще не оторванной веткой, не жухлой и не под ногами. По ниточкам еще струился сок от мощного корня. Его достанет затянуть раны, напитать силами выжившие листочки. Кое-что, конечно, отсохнет, отвалится и унесется прочь ветрами и дождями, но это только к лучшему. Меньше груза – больше мощи. Если попадется заботливый садовник, заметит и бережно подвяжет, подложит шину под перелом, она зарастет прямее, почти не будет отличаться от сестер. Если нерадивый и пройдет мимо – что ж, она все равно будет жить, просто кривенькой и малосочной. Такие ветки и радовали цветением, и плодоносили, и держались за материнский ствол крепче других. Да, они не вырастали высокими или раскидистыми, но это и не к чему, потому как урожай проще собирать снизу.