Книга О чем смеется Персефона, страница 70 – Йана Бориз

Проковылял месяц, второй. Ипполит Романович все так же смаковал привезенные из экспедиции знания и жаждал новых. Старшие научные товарищи его хвалили, обещали много интересных открытий, возможно даже пост в Академии наук и какой-нибудь статус доктора этнографии.

Аполлинария скисла. Она ждала мужа как праздника, как рождественского бала, так, будто он снова сделает ей долгожданное и давно, еще в сказочной шкатулочке обещанное предложение. Она планировала суаре, где почтенная публика будет охать и закатывать глаза от его одиссеи, намеревалась быть представленной ко двору за его заслуги перед отечественной наукой. Не так, ох не так представляла она себе их встречу! Несмелые попытки вытащить карету семейной жизни из канавы оборачивались ссорами – недоставало силенок. Барон более не желал сопровождать супругу в оперу, за обеденным столом не отрывал глаз от журнала и совершенно забросил финансы, отчего те огорчились и пошли ко дну. Интересы супругов разошлись. Баронесса все собиралась навести порядок в супружеском царстве, но тут ее постигло горе: скончался батюшка. Пришлось бросить мужа на произвол его восточного сумасшествия и отправляться в родное имение. Вернуться получилось не скоро: матушка не стала задерживаться на этом свете и отправилась вслед за своей половиной. По возвращении она застала Ипполита совершенно расстроенным: денег на новую экспедицию не находилось, а нутро жгла, крутила страсть к чужой земле и непонятным открытиям.

Что ж, каждому свое. В конце концов, это всего лишь очередное огорчение, а вовсе не беда. Мужчины склонны увлекаться, они никогда не вырастают до конца. Так и ее благоверный где-то внутри остался белокурым кудрявым мальчиком с бесполезной палкой в руке, готовым сражаться с однорогой коровушкой. Это просто их неизбывная тяга к приключениям, не более. Страшно, когда страстью становится игра, она сродни неизлечимой болезни, чревата разорением и крахом. Или пьянство, влекущее небрежение собой и долгом, осмеяние обществом. А у него просто неуемная жажда познания, он ведь с детства отличался богатым воображением и целил в непростые мишени. Это рано или поздно пройдет; пожалуй, лучше просто дать ему наесться досыта, а потом все вернется на круги своя.

Баронесса махнула рукой на помутнение мужнего рассудка и поудобнее уселась на карусель развлечений тороватой московской зимы. Тамила ушла с головой в книжки, ей в тот год втемяшилось в голову стать ученой мамзель, как papa, только в мильон раз важнее. Это увлечение быстро прошло, но придумалась новая игра – болтать с Персефоной. Девочка заходила, когда отец писал или читал, садилась напротив равнодушного мрамора и начинала подробно описывать свой день со взрослыми ремарками и драматичными жестами. Персефона слушала внимательно, не перебивала. За окном волновалась ветла, не хотела оставаться вдовой, трещали морозы, ветер их подбадривал снежными плетями. Дочь Деметры улыбалась уголками мраморных губ и продолжала хвастаться своими яблоками цвета густой крови. Наверняка это намек на несчастную Минту, хоть из ее плоти выросли вовсе не яблоки, а душистая мята или – то ли по сходству звуков, то ли по шутливой прихоти распутных богов – человеческий разум.

Прошло еще два года. Тамила повзрослела и перестала мучить ни в чем не повинную Персефону. Осинский по-прежнему мало уделял внимания жене, еще меньше – хозяйству. Семейный кошель отощал, счет в банке оскудел, так что пришлось закладывать украшения. Тем не менее в двенадцатом Ипполит Романович снова собрался Туркестан, даже не посоветовавшись с домочадцами. Он что-то продал, у кого-то выпросил взаймы и стал упаковывать саквояжи и сундуки.