Книга О чем смеется Персефона, страница 74 – Йана Бориз

От стены отделилась удивительно знакомая тень – наверное, кто-нибудь из прежней жизни, но сейчас не хотелось вспоминать, сейчас ее ждали любимая матушка и мудрый заботливый диван в гостиной. Однако что-то все же заставило замедлить шаг… Не может быть!

– Ты почэму сбэжала? У нас так нэльзя. – Азиф говорил негромко, шипящие стелились по земле змеиным посвистом. – У нас это позор на голову мужа.

– Ты… как здесь?

– А ты? – Он усмехнулся, в темноте блеснули две белые полоски. – Куда жена, туда и муж.

– Ты… ты хочешь забрать меня… назад?

– Назад? Нэт, нэ хочу. Ты все равно сбэжишь. От мамы сбэжала, от меня сбэжала, так и дальше будэшь бегать.

– И что же ты хочешь в таком случае? – Мирра осмелела: раз он не желает ее возвращения, то есть шанс договориться.

– Проститься хочу. – Азиф подошел вплотную, она даже автоматически раскрыла объятия, но вместо тепла его тела почувствовала холодное лезвие, рассекающее ее многострадальную плоть.

Хорошо, что Лидия заготовила студень еще третьего дня. Лешеньке, дорогому муженьку, повезло: отправили в деревню за ржавыми плугами, и там удалось разжиться несказанным богатством – свиными ножками. Уже запоздно вернувшись домой, он рубил их на колоде старым дровяным топором и приговаривал:

– Ну все, Лидочка, теперь и зима не страшна.

Это, конечно, было баснословным преувеличением: на двух худых лодыжках не то что до весны – до Рождества не протянуть, но грели не мысли о сытном студне, а уверенные нотки в голосе мужа.

Пока лытки варились на медленном огне, вся их крохотная комнатушка пропотела жирным мясным паром. Тут главное – дотошно снимать шумовкой пену, чтобы студень вышел прозрачным, как летнее окно. Вдобавок к свининке она положила брюкву. Первая – для навара, вторая – для животной сытости. Все одно лучше, нежели бесконечно подливать воду, а потом не выйдет густого настоя. Очищенные, крупно нарезанные луковицы и кружочки моркови полетели в кастрюлю за час до окончания готовки, а в самом конце – засушенные с лета укроп, чабрец и петрушка. На вечер осталось тягомотное: процедить бульон, вынуть мясо, очистить кости от мякоти, разобрать по волоконцам, раскрошить в труху. Когда веки уже слипались, она разделила гущу по чашкам и противням, выложила красивым орнаментом морковку и зубчики чеснока, аккуратно залила жижей. Чем распрекрасен студень, так это долготерпением: будет стоять на морозе неделями и только набираться вкусноты. Потом хозяйка разрежет его смоченным в кипятке ножом на ровные золотистые кубики. В запасниках имелся и домашний, загодя заготовленный хрен, главное, чтобы не случилось перебоев с хлебом.

Собственная Лидочкина мама никогда не заходила на кухню в их добротной усадьбе под Тверью. Maman причисляла себя к эмансипе, курила папироски с длинным мундштуком, читала просвещенные журналы, разговаривала в нос, гнусаво, как будто у нее вечный насморк. Отец любил сборища и пьянки, часто устраивал дома вечеринки-капустники, вокруг него всегда кружился веселый флер непосредственности. Их старинный белый дом на холме остался в памяти одиноким парусником среди бушующего зеленого моря. Все вокруг кипело и звенело, а он все веселился, прыгал по волнам и устраивал детские праздники.

Революцию двенадцатилетняя Лидия запомнила одним непрекращающимся выстрелом. Это убивали старшего брата, посмевшего выхватить из поганых рук беззубого комиссара шкатулку с дедовскими орденами и наградную шашку. Сначала его рубанули этой же шашкой, но та от времени затупилась и проржавела, смогла только поцарапать. Тогда они начали стрелять. Геннадий – ее смешливый балагур Геночка, что брал кататься верхом и учил играть в карты, пока родители ссорились в гостиной, – согнулся пополам и начал медленно падать. Комнату затопило кровью, так что ковер, казалось, не лежал на полу, а плавал в алом. Лидочка рванулась к нему, толком не понимая, что намерена делать: прикрыть собой, вместе погибнуть, страшным юродивым криком заткнуть дуло пистолета. Ее крепко ухватили чьи-то жилистые руки, передали няньке Матвеевне. Больше она ничего не помнила. Все поменялось, обреченный парусник поскрипел выломанными дверями и пошел ко дну. Мать перестала гнусавить, отец сгинул в пучине вместе со своим беспутным корабликом.