Книга О чем смеется Персефона, страница 77 – Йана Бориз

– Простите, мне пора!

– Да-да… Но… только один предмет… А вы… вы из?.. – Он кинул короткий и меткий вопросительный взгляд, отчего ее спина сразу выпрямилась, как на уроке танцев под парусом детства, и захотелось присесть в книксене с предательским mersi.

– А вы… вы тоже?..

Больше они не разговаривали, и так уже сказано много лишнего. Елисей принялся махать топором, Никита расщепил ствол и вбил в мертвую древесину толстый кол. Они выкорчевали дерево, а Лидочка с Дуняшей тем временем разобрали присыпанный салатовыми стручками куст бузины, отделили от матери трех повзрослевших дочек и рассадили вдоль забора. Вера щедро поливала все вокруг. Во двор выглянул Мартемьяныч, похвалил:

– Завидное местечко углядели, девки. Давай того… еще понавтыкай. Вона под плетнем… – Он довольно потер руки, предвидя грандиозные улучшения в своем хозяйстве. – Вот газетные говоруны вещают, что в Москве субботники зачались. Сам товарищ Ленин навоз собирает по улицам и беднякам на огороды раздает. Вот и у нас, кажись, такой же мароприятий.

– Не навоз, а бревна, – поправил его Никита. – Газеты внимательней надо читать, дяденька. А насчет малоприятия вы верно заметили.

– Эх, навоз бы и нам не помешал. – Мартемьяныч не обратил внимания на реплику и собрался топать дальше по нескончаемым фабричным делам.

– Так вы напишите товарищу Ленину, он вам пришлет, – тихо усмехнулся ему в спину один из двух, даже непонятно, кто именно.

Елисей принялся откапывать застрявший корень. Лида побежала к поредевшей, но все еще дородной бузине. Простая и полезная работа лихо гоняла молодую кровь, хотелось плясать и прыгать, нестись вприпрыжку, кружиться и влюбляться. У нее сбилась набок косынка, а он рассмеялся и поправил грязной ладонью, так что остались пятна. Потом она нечаянно плеснула воды ему на штанину, а он хохотнул, дескать, вот и поквитались.

Вечером они шли рядом, потихоньку переговаривались. Елисей тоже оказался выходцем из неудобного сословия, отца с братом расстреляли, мать сошла с ума, а двух младших детей прислуга выдала за своих, увела и спрятала. Он вырос в деревне у тетки, а потом подался в Тверь на заработки. Обычная история, очень напоминавшая ее собственную.

На почве похожих воспоминаний сначала сдружились, а потом и поженились. Он сделал предложение уже летом, а расписались они на пороге двадцать четвертого, спустя год с того сказочного апреля. Позади остались головокружительная майская черемуха, жаркие летние луга, его голое плечо, словно вырезанное из молодого кедра, катания на санях в обнимку, искристый снег в лицо и жаркое влюбленное дыхание совсем рядышком с ее припухшими губами.

В восемнадцать она стала женой, а в девятнадцать – матерью. К зиме у них родился Игнат, и звук нескончаемого выстрела окончательно смолк. Малыш рос крепеньким и веселым, совсем не похожим на Лидочку: льняная макушка, отцовские глаза и абрис губ покойного Геннадия, как будто это он улыбался, уплывая навсегда. Молодая мать порхала над сы́ночкой счастливой голубицей. Казалось, к ней приплыл тот беспечный парусник из детства, белый лоскуток в зеленом море; ничего он не разбился, просто немножко заблудился в бурю, но все равно нашел и верный маршрут, и свою пристань.

Их радостное плавание длилось уже три года. Сегодня у Гнатушки именины, два годика, Лида наготовила студня, напекла гречишных блинов, Елисей выстрогал для сына деревянную лошадку-качалку, немного кособокую, зато с удобным седлом и ручками. К столу решили пригласить Фаину, бывшую соседку по фабричному общежитию, Никиту с пузатой женой, которая в ожидании собственного карапуза нянчилась с Игнатом и баловала его сушеными грушами, хлопотливую крестную Авдотью, вдовую Соньку-хромоножку, чтобы немножко скрасить ее споткнувшуюся жизнь. Ничего особенного не предполагалось в соответствии со скудным семейным кошельком, но самогонка умела развлекать почище струнного оркестра.