Книга Тень и пламя, страница 96 – Рина Рофи

Но я сидела. Стиснув зубы до хруста, впиваясь ногтями в ладони. Я принимала эту боль, этот огонь, этот невыносимый зов. Потому что, терпя это, я доказывала себе, что я — больше, чем просто его метка. Что моя воля сильнее зова плоти. Что даже незавершённый ритуал не сделает меня его рабыней. Он мог прожигать меня изнутри. Но он не мог заставить меня сгореть.

Пара закончилась. Звонок прозвенел, словно где-то очень далеко. Моё тело, больше не сдерживаемое силой воли, окончательно сдалось. Голова бессильно упала на прохладную поверхность парты, а мир поплыл перед глазами, погружаясь в тёмную, густую муть. Последним, что я почувствовала, был нестерпимый, всепоглощающий жар на загривке, будто меня и вправду держали над огнём.

Я не видела, как он подошёл. Не слышала его шагов. Но вдруг ощутила, как чьи-то сильные руки подхватили меня. Знакомый запах — дым, дикий мёд и ярость — ударил в нос, и даже в беспамятстве моё тело отозвалось на него глухой, внутренней дрожью. Я бессильно уткнулась лицом во что-то твёрдое и тёплое — в его плечо. Сознание то уходило, то возвращалось обрывками. Мелькали потолки коридоров, встревоженные лица студентов, которые расступались перед ним. Слышался его голос, отдающий кому-то резкие, короткие приказы. В его движениях не было ни злобы, ни торжества. Была лишь сосредоточенная, неумолимая целеустремлённость. Он нёс меня. Нёс в медпункт, оставляя позади аудиторию, наш незавершённый поединок и своё собственное упрямство. И в этом не было ни капитуляции, ни победы. Было нечто большее. Нечто, что заставляло даже моё помутнённое сознание цепляться за единственную ясную мысль: всё стало ещё сложнее.

Сознание возвращалось ко мне обрывками, как сквозь густой туман. Я почувствовала мягкость кушетки под спиной и прохладную ткань простыни. А потом голоса. Его голос — низкий, сдавленный, с непривычной ноткой беспокойства.

— Мы не завершили ритуал, а метка горит. Есть что-то, чтобы сбавить жар?

Голос медсестры, спокойный и усталый, прозвучал в ответ:

— Рэй Оскарович, вы понимаете, что лучше всего будет просто сделать то, что должно, и разом решатся все проблемы?

Я замерла, притворяясь ещё без сознания, ловя каждое слово.

— Нет, — его ответ прозвучал резко и окончательно. — Нужна мазь. Да хоть что-то, просто притупить боль.

Последовала пауза. Я представила, как медсестра качает головой.

— Ну... могу обезболивающим намазать. Жар поутихнет, но он всё равно будет ощутимым. — Ещё одна пауза, и её голос стал мягче, с лёгким укором: — Идёте против природы, молодой человек. Это редко к добру приводит. Займитесь лучше сексом уже.

Я услышала шуршание, звук открывающейся баночки, а затем почувствовала лёгкое, прохладное прикосновение к своему пылающему загривку. Мазь пахла мятой и чем-то горьким, лекарственным. Острый, режущий жар действительно начал отступать, сменяясь глухой, тлеющей болью. Но медсестра была права — он никуда не делся. Он был как предупреждение. Как тихий, но настойчивый голос самой природы, которую он так отчаянно пытался обмануть.

И в его отказе «сделать то, что должно» была не только его упрямая воля. В этом был и странный, неуклюжий намёк на уважение. К моему выбору. К моей боли. К тому, что даже в этом древнем, животном ритуале он, против всех своих инстинктов, пытался оставить за мной право голоса. Это понимание было таким же горьким и сложным, как и сама мазь на моей коже.