Книга Оборванная связь, страница 46 – Рина Рофи

И я выливала. Пока глаза не опухли, а горло не сжалось от солёного привкуса. Пока внутренняя дрожь не сменилась глухой, измождённой пустотой. Но это была уже не та, ледяная пустота отчаяния. Это была пустота после бури. Размытая, сырая, но чистая земля. На которой, может быть, что-то когда-нибудь сможет снова вырасти.

Я, наконец, вытерла лицо рукавом, грубо, по-детски. Вздохнула — глубоко, срывающимся всхлипом. Подняла на Ягиню опухшие, мокрые глаза.

Она смотрела на меня, и в её взгляде не было ни жалости, ни осуждения. Было понимание. И тихое одобрение.

— Ну вот, — сказала она просто. — Немного расчистилось. Теперь дышать можно.

Она встала, взяла у меня из рук пустую чашку.

— А теперь — спать. На печке постелю. Там тепло, и старые доски хранят добрые сны. Утро само разберётся, что делать дальше. Апока… просто спи. Лес будет сторожить.

Я не стала спорить. Не было сил. Я позволила ей взять себя за руку, подвести к широкой, тёплой лежанке у печи. Она стряхнула с неё невидимую пыль, положила грубую, но чистую подушку и тяжёлое, пахнущее травами одеяло.

Я легла, уткнувшись лицом в подушку. Тело было тяжёлым, как после долгой болезни. Но в груди… в груди теперь не было того сковывающего, каменного кома. Была усталость. Глубокая, всепроникающая. И тишина. Не мёртвая тишина пустоты. А тишина после долгого, долгого плача.

«Просто спи», — сказала она. И это было единственное, что я могла сделать. Я закрыла глаза, и меня сразу же, без снов, без мыслей, унесло в тёмные, тёплые воды забытья. Под мерный гул разломов и тихое потрескивание печи. Впервые за двести лет я заснула не бегством, а сдачей. Сдачей боли, которая наконец-то была выплакана.

* * *

Первый луч тусклого света едва просачивался в щели ставень, когда на меня свалилось одеяло. Не мягко и заботливо, а с отчётливым шлепком.

— Вставай, соня! Солнце на носу, а ты развалилась как боярыня после пира!

Я вздрогнула и открыла глаза. Ягиня стояла над лежанкой, подоткнув подол фартука, а в руках держала здоровенную метлу из еловых веток. Выглядела она не просто бодрой — она излучала энергию, от которой у меня заныли даже не успевшие как следует отдохнуть кости.

— Ягиня, — прохрипела я, пытаясь протиснуть мозг сквозь вату сна и вчерашних слёз. — Ты что, смерти моей хочешь? Пятый час…

— Отнюдь! — фыркнула она и сунула метлу мне в руки. — Смерти я от тебя не хочу, а вот пользы — да. Поди вон, подмети во дворе. Насыпало веток за ночь — ветрено было, не иначе как разломы что-то неспокойны, адовые особенно. Чую, там что-то грядет, шебуршится. Так что подметай да прислушивайся, землю чувствуй.

Я, всё ещё в полубреду, послушно сползла с печки. Ноги подкосились, тело ныло. Я стояла, уставившись на метлу, как на орудие пыток.

— Иди, иди, не зевай! — подстегнула она меня, сделав вид, что замахивается тряпкой. — А я пока завтрак сделаю. Потом и будем с тобой силу возвращать. Понемногу, с расстановкой.

Я поплелась к двери, но она окликнула меня снова:

— И, Мария! Бога ради, смой с себя эту краску коричневую. На голове-то. Прям как… как какашка, ей-богу. На что это похоже? На ходячую илина курицу, перепачканную в земле? Иди умойся, я тебе отвар для волос дам, свой цвет вернётся. Негоже такое на разломах носить — они обидятся.

Последние слова она произнесла уже вполоборота, занятая у печи, но они прозвучали так же серьёзно, как и приказ подметать двор. Как будто тёмные волосы были не просто маскировкой, а личным оскорблением для древних сил этого места.