Книга Оборванная связь, страница 47 – Рина Рофи

Я вышла на крыльцо. Воздух был ледяным, чистым, обжигающим лёгкие. Во дворе и вправду был небольшой хаос — ветки, сухая хвоя, облетевшие листья с берёзки у забора. Ветер, и правда, гулял не на шутку — сосны за забором гнулись и шумели тревожно, неестественно громко для такого слабого ветерка. И Ягиня права была — в этом шуме, в вибрации земли под ногами, чувствовалось не просто ненастье. Чувствовалось напряжение. Будто где-то далеко, на той, «адовой» стороне разломов, что-то крупное сдвинулось с места, и эхо этого смещения докатилось сюда.

Я взяла метлу и начала мести. Сначала неуклюже, спросонья. Потом — ритмичнее, входя в простой, почти медитативный темп. Ш-ш-ш, ш-ш-ш. Веник сметал прошлогоднюю листву, а вместе с ней, казалось, сметал и какую-то шелуху с души. Каждое движение заземляло. Я чувствовала землю через тонкие подошвы тапочек, чувствовала токи, что бежали глубже. И прислушивалась. К шуму леса, к гулу в земле, к собственному дыханию.

А из открытого окошка доносился стук котла, запах жареной картошки с лучком и тихое, бормотание Ягини себе под нос: «…и краску эту дурацкую… сил нет смотреть…»

Уголки моих губ дрогнули. Не улыбка ещё. Но что-то вроде… начала. Начала нового дня. Где надо было подметать двор, завтракать, и, кажется, наконец-то смыть с себя не только краску, но и двухсотлетний налет страха и бегства. Шаг за шагом. Веником за веником.

Я только закончила сгребать последнюю кучку листьев в компостный угол, как почувствовала — не звук, не запах, а сдвиг. Как будто давление в воздухе внезапно изменилось, и все звуки леса на мгновение стихли. Даже шум сосен притих. И в этой внезапной тишине в ушах зазвенело что-то знакомо-чужое, ледяное и тяжёлое.

— Так, ну ка, быстро в дом! — Голос Ягини, резкий и властный, прорезал напряжённую тишину. Она появилась в дверях, но не для того, чтобы позвать к завтраку. Её лицо было напряжённым, глаза сузились, глядя куда-то замою спину, вглубь леса, к тропинке. — Чую демона. Адового. И не простого гонца. Дверь закрой на крюк и не выходи, пока не позову. Я беседовать пойду.

Она уже схватила со стены у входа свой плащ из грубой ткани и накинула его на плечи. В руке у неё, откуда ни возьмись, оказался тот самый посох-ложка, но теперь он выглядел совсем не по-домашнему. От него веяло холодом старого дерева и скрытой силой.

— Ягиня, подожди, это может быть… — я начала, догадываясь.

— Волот, брат твоего покойного, знаю, — отрезала она, уже спускаясь со ступенек. — По энергетике читается. И несёт он не войну, но и не мирные вести. Не твоё сейчас это дело. Сиди. И не смотри в окно.

Она бросила на меня быстрый, пронзительный взгляд, полный не приказа, а… заботы. Как будто говорила: «Доверься. Это моя территория».

Я рванулась в дом, захлопнула за собой дверь и щёлкнула массивным деревянным крюком. Сердце бешено колотилось, но это уже была не паника бегства. Это была тревога ожидания. Я прислонилась к двери, прислушиваясь.

Снаружи сначала была тишина. Потом — мерные, тяжёлые шаги, приближающиеся по тропинке. Грубый, хрипловатый голос, который я слышала всего раз, но узнала бы из тысячи:

— Хранительница порога. Ягиня. Я ищу аудиенции.

Ответа Ягини я не расслышала, но почувствовала, как воздух вокруг дома сгустился, наполнился тихим, угрожающим гулом — это проснулся лес, встав на защиту своей хозяйки.