Книга Все началось с измены, страница 144 – Рина Рофи

— Договорились, — он наконец оторвался и посмотрел на меня. Его глаза были серьёзными. — Но сначала ты должна отдохнуть. Как сказал врач. Я буду главный по отдыху.

— Ладно, — улыбнулась я, проводя рукой по его щеке. — Буду слушаться главного.

В этот момент вернулся Маркус с пачкой бумаг в руках. Он остановился в дверях, увидев нашу сцену. Его взгляд встретился с моим, и я прочитала в нём то же самое — понимание этой хрупкости, этой страшной ценности того, что мы построили. Того, что Демид назвал «с нами».

— Всё готово, — сказал он тихо. — Можно ехать. Домой.

Слово «домой» в его устах прозвучало как обет. Не просто к месту жительства. А к тому состоянию, где нет места той старой грусти, о которой говорил Демид. Где скучают, ждут и радуются возвращению. Где есть «мы».

И когда мы, наконец, выходили из больницы — я, опираясь на Маркуса, а Демид крепко держа меня за руку, — я знала, что еду не просто выздоравливать. Я еду заполнять ту пустоту, чтобы она никогда не вернулась. Чтобы в их доме всегда было не «грустно, как тогда», а так, как должно быть — шумно, тепло и полно жизни. Моей жизни. Нашей жизни.

Машина плавно зарулила на знакомую подъездную аллею. Сердце забилось чаще — не от страха, а от того щемящего, сладкого предвкушения, что называют словом «домой». Демид, сидевший сзади рядом со мной, уже ёрзал на месте, не в силах сдержать нетерпение.

Маркус вышел, обошёл автомобиль и открыл мою дверь, его рука уже ждала, чтобы поддержать меня. Я оперлась, чувствуя слабость в ногах, но и странную лёгкость — тяжесть больничных стен осталась позади и тут, на пороге, возник он. Георгий. Безупречный, как всегда, в своём тёмном костюме. Но его лицо… его всегда невозмутимое, высеченное из камня лицо, увидев меня, стало белее больничных стен. Он замер и на секунду в его глазах, обычно таких сдержанных, промелькнула такая боль и ужас, что мне стало неловко. Он смотрел не на меня целиком, а выхватывал детали: сине-жёлтые разводы почти заживших синяков на моей руке, выбивающиеся из-под платка следы на шее, мою общую хрупкость.

— Мария… — выдохнул он, и его голос, всегда такой чёткий и размеренный, дрогнул. — Боже…

Он сделал шаг вперёд, и мне показалось, онхочет помочь, но застыл, словно боясь прикоснуться и сделать больно. В его позе была растерянность, которую я видела впервые за всё наше знакомство. Этот железный человек, столп всего дома, дал трещину.

Я сделала шаг навстречу, отпустив руку Маркуса, и улыбнулась. Настоящей, хоть и немного усталой улыбкой.

— Всё… всё хорошо, Георгий, — сказала я тихо, но чётко. — Я дома. Это главное.

Он медленно кивнул, проглотив комок в горле. Его взгляд скользнул на Маркуса, который стоял сзади, и в этом мгновенном обмене взглядами было целое море невысказанного: благодарность, облегчение, и та самая, мужская, сжатая в кулак ярость, что теперь, видимо, всегда будет тлеть где-то на заднем плане.

— Да… конечно, — наконец выдавил Георгий, возвращаясь к себе. Он выпрямился, но скованность не ушла. — Добро пожаловать домой. Всё… всё готово. Обед… лёгкий, по рекомендациям врача. И… — он посмотрел на Демида, который уже топтался на месте, — молодой господин подготовил сюрприз.

— Пойдём, покажу! — Демид схватил меня за здоровую руку и потащил в дом, но осторожно, с оглядкой на моё состояние.