Книга Все началось с измены, страница 30 – Рина Рофи

— Хорошо, — наконец выдавила я.

— Георгий проводит вас, — кивнул он и, не сказав больше ни слова, развернулся и ушёл, оставив дверь открытой.

Я стояла, прислушиваясь к удаляющимся шагам. «Я видел». Эти слова эхом отдавались в тишине. Что они значили? Признание? Предупреждение? Или просто нейтральную информацию? Я не знала.

Я спустилась по широкой лестнице, всё ещё чувствуя на себе вес его взгляда и смущение от собственных слёз. Тишина в холле была гулкой, лишь мои каблуки отстукивали чёткий, но нервный ритм по мрамору.

И тут сзади послышались быстрые, лёгкие шаги — босые ноги по прохладному полу. Я не успела обернуться,как сзади меня обхватили тонкие, но цепкие руки. Демид, уже в пижаме с каким-то супергероем, поспешно, почти что в отчаянном порыве, обнял меня за талию и на мгновение прижался щекой к спине.

— Спасибо, — прошептал он сдавленно, смущённо, и тут же, словно обжёгшись, отпустил и пулей умчался обратно наверх, в свой мир, где «большие мальчики» так не делают.

Я замерла посреди огромного холла, совершенно обескураженная. Это спонтанное, детское проявление чувств было таким неожиданным, таким искренним и таким… запретным в этом доме, что у меня перехватило дыхание.

И в этот самый момент мой взгляд упал на дальний конец холла. В проёме двери в гостиную стоял Маркус Давидович. Он не двигался. Его лицо в полумраке было нечитаемым, но поза выражала предельную собранность, будто он застигнут на месте преступления. Только не его, а его сына.

А чуть поодаль, у парадной двери, застыл Георгий. Его обычно бесстрастное лицо отражало редчайшую эмоцию — чистый, неподдельный шок. Его брови почти исчезли под линией волос, а рот был слегка приоткрыт. Казалось, он только что увидел, как по мрамору проскакал единорог, а не как «молодой господин» нарушил все мыслимые правила этикета.

Тишина повисла тяжёлым, звонким колоколом. Три взрослых человека, застывших в немой сцене, нарушенной импульсивной детской благодарностью.

Первым очнулся Маркус Давидович. Он медленно перевёл взгляд с пустой лестницы, куда скрылся сын, на меня. В его зелёных глазах было что-то сложное, не поддающееся расшифровке. Не гнев. Не раздражение. Скорее… глубокая, усталая задумчивость, смешанная с чем-то ещё.

— Георгий, — сказал он наконец, не повышая голоса, но его баритон прозвучал особенно чётко в тишине. — Проводите мисс Марию.

И, не добавив больше ни слова, он развернулся и скрылся в гостинной, тихо закрыв за собой дверь.

Георгий, словно по команде, стряхнул с себя оцепенение и снова стал невозмутимым majordomo. Он подошёл ко мне, чтобы открыть дверь.

— В среду, в пять, мисс Мария, — напомнил он ровным тоном, но в его глазах ещё читался отблеск недавнего потрясения.

Я кивнула, не в силах говорить, и вышла в прохладный вечерний воздух. Дверь закрылась за мной с мягким, но окончательным щелчком. Но в ушах у меня всё ещё звучал тот смущённый шёпот: «Спасибо». И перед глазами стоялакартина: шокированный Георгий и замерший в дверном проёме Маркус Давидович, застигнутый врасплох простой человеческой нежностью своего сына.

Я села в машину, завела двигатель и медленно выехала за ворота, которые снова закрылись за мной, отрезая тот странный мир от остальной реальности. И только тогда, в тишине салона, по щекам потекли слезы. Тихие, не истеричные. От усталости, от нахлынувших чувств, от осознания чудовищного контраста.