Книга Ни днем, ни ночью, страница 42 – Лариса Шубникова

Цыпка— цыпленок.

Канопка— кружка

Новь— новый урожай

— Уйдешь ты, докука? — взмокший мужик утирал лоб. — Это не девка, это казнь лютая.

— Как же я уйду? Дяденька Тихомир, почто гонишь? Я ж тебе говорю, уступи еще ногату-другую, вмиг серебра отсыплю за домок. Вот, глянь, все уготовлено, — Раска сняла с опояски тугой кожаный кошель и сунула ему под нос.

— Без ножа режешь, — лопоухий дядька оглядел на деньгу, какой трясла перед ним уница, заерзал на широкой лавке.

— Обидные твои слова. Ведь домишко не так, чтоб хорош и землицы маловато. Ты вот сам раздумай, дяденька, за что цену ломишь? Кому надобно брать домину в два окна и вдали от торга? Двери-то хлипкие, заборец от всякого ветра шатается, того и гляди рухнет. И что я делать стану, горемычная? Сама-то не осилю. Нет у меня заступника, вдовая я, одинокая, — Раска засопела, и, видно, собралась пустить слезу.

Хельги глядел на эдакое диво, прислонясь плечом к стене: торговалась уница с самого утра, довела дядьку едва не до полоумия, цену скинула чуть ли не вдвое, упиралась. С того самого мига, как ступила в дружинную хоромину, не умолкала: то сердилась, то смеялась, то несчастной прикидывалась.

Тихий устал смех давить, щеки жалел: чудилось, что еще немного и треснут. Но унять себя не мог, да не потому, что смешно, а с того, что отрадно. Давно уж не потешался по-доброму, от сердца. Промеж того и Раской любовался: косы по спине вились, навеси на очелье позвякивали, глаза блестели чудно и красиво.

— Дяденька Тихомир, — ворковала Раска, — давай уж порешим. Вон у тебя жилка на лбу проступила, и сам ты охрип. Пошел бы домой, прилег на лавку, дух перевел. Не жалеешь ты себя, ох, не жалеешь. Весь день в заботах, а кто ж про тебя подумает? Бедный ты, бедный. Устал, захлопотался.

Хельги аж брови выгнул: до того нежный голос у Раски, до того заботливый. Глянул на Тихомира и едва смехом не прыснул: мужик сморгнул раз, другой, а после вздохнул тяжко.

— Раска, говоришь? Из Строк?

— Я это, я, дяденька, — уница подалась к нему.

— Вдовая, говоришь?

— Как есть вдовая. Одна в яви осталась. Ни матушки, ни батюшки…

— Тиха-а-а-а! — не выдержал Тихомир, прикрикнул. — Все жилы из меня вытянула, окаянная! Деньгу давай!

— Вот, дяденька, вот она, — протянула кошель. — Ты сочти, сочти. Пособить, нет ли?

— Цыц! — лопоухий высыпалсеребра на лавку, оглядел. — Деньга откуль?

— Так от мужниной родни осталась, — Раска улыбнулась светло так, ласково.

— Хельги, я тебе эту вдовую еще припомню.

Тихомир поднялся с лавки, пошел в уголок, покопался в коробе и вытянул кус берёсты*. Наново уселся, да принялся царапать на ней, едва не высунув язык от усердия.

— Дяденька, помочь нет ли? — Раска сделала шажок малый к Тихомиру.

— Умеешь? — лопоухий боле не злобился, глядел на уницу не без интереса.

— Могу, могу. И счесть, и на берёсте вывести.

— Вона как, — достал из-за опояски прикладную*. — Ты, языкастая, ступай к купцу Лихому. Он таких привечает, дела даст, а ежели свезет, так и места на торгу.

— Благо тебе. Я уж сама.

— Сама? Ты ж голосила, что одна не управишься.

— Дяденька, ты бересту-то отдай, — руку протянула, получила от Тихомира заветное. — Не помню, голосила, нет ли. Чего токмо не скажешь от страха.

Хельги наново скис от смеха, едва не согнулся.

— От страха? Ты? Болтушка! И не стыдно тебе врать? Навтолкала мне в ухи, — дядька изумлялся, но без злобы: приметил Хельги улыбку потаенную.