Книга Ни днем, ни ночью, страница 43 – Лариса Шубникова

— Так тебя ушами-то не обделили, — уница глядела на дядьку.

Тихий опять подавился смехом, не снес и вышел вон. Соскочил с крыльца, провздыхался, утер смешливые слезы с глаз. Через малое время на пороге показались Тихомир и Раска.

Шли плечом к плечу, будто не ругались ругательски вот только что. Она ему улыбалась светло, а он шептал чего-то ей на ухо.

— Дяденька, у тебя дочка-то есть? — спрашивала уница.

— Как не быть. Смирная, молчаливая, — глумился Тихомир, мол, не тебе чета.

— Прими, дяденька, — Раска полезла в суму, вытянула кошель-крохотульку.

Хельги шагнул ближе, приметил и стежок ровный, и узор нарядный. Все разуметь не мог, с чего кошель-то такой маленький.

— Это для гребешка*, — уница вложила в руку Тихомиру подарок дивный. — Дочке твоей понравится.

— Эх ты, — лопоухий разглядывал кошель. — Сама сотворила? Красиво. Работа тонкая.

— Сама, дяденька, — просияла Раска. — Ты дочке скажи, пусть на опояску повесит. Гляди, тут проушины, вот за них и зацепит.

— Спаси бо, языкастая, — теперь и Тихимир сиял не хуже серебряной ногаты. — Ты про торг раздумай. Равных тебе мало сыщется. Ступай, дочка, ступай, инако берёсту отберу.

— Чегой-то? — Раскаотступила от дядьки. — Ты ж сам прикладную вытеснил. Моё, не отдам.

— Иди уже, заполошная, — Тихомир хохотнул. — Себя береги.

— Благо тебе, благо. И ты себя не забывай.

Раска метнулась от лопоухого, подскочила к Хельги и крепенько ухватила за рукав:

— Иди, не стой столбом, — тянула за собой. — А ну как, вправду, отнимет? Да чего ты смеешься-то?

Хельги и шел, улыбкой похвалялся. Чуял на своей руке теплые Раскины пальцы с того и отрадился.

На широкой улице народу полным полно: кто по делу торопился, кто шагал не спеша, а кто и вовсе встал поболтать. Гомонливо и средь домков. Соседи переругивались беззлобно, парни подмигивали девчаткам, иные манили пойти на бережок да в рощицу. Седые старики, привалясь согнутыми спинами к стенам домков, грелись на весеннем солнце, жмурились счастливо: в старости любой день дорог, кто ж знает, сколь их осталось.

Промеж всего и зелено стало, нарядно да пушисто. Листки молодые повылезали, запятнали землю причудливой тенью. Солнце, словно радуясь, светило щедро, согревало, обещая вскоре страду, а вслед за ней и обильную новь.

В проулке, куда тянула Раска, Тихий остановился и загляделся на уницу. Приметил наново и глаза блескучие, и косы долгие, и личико гладкое. Сам не разумел, с чего замер, но чуял, будто легким стал, как перышко птичье.

— Что ты? — Раска обернулась, в глаза заглянула. — Хельги, случилось чего?

Он и качнулся к ней бездумно, будто потянул кто. Глаза прикрыл и вдохнул глубоко. Почудилось, что пахнет от Раски как от листвы молодой: и сладко, и горько, и свежо. Одну лишь думку и ухватил: заполонила окаянная и проулок безлюдный, и улицу рядом с ним, и весь новый град, и его, глупого, до горки.

Вечор, когда ушел с Раскиного подворья, себя корил: соврал, глядя в глаза уницы, но правду за собой знал. Чуйке своей верил крепко, с того и порешил не пугать ясноглазую, а веселить, чтоб не боялась, чтоб привыкла. Промеж того и гордость больно колола: отлуп ему дала не со зла, а раздумно.

Вот и стоял столбом, унимая себя: тяжко быть рядом с Раской, не тянуть рук, не обнимать красивую, не глядеть в ясные глаза, не целовать гладких румяных щек.