Книга Кофейная Вдова. Сердце воеводы, страница 121 – Алиса Миро

Игнат почесал бороду черным пальцем.

— Огненные горшки? Делали такие, когда Литва приходила. Только без полыни.

— С полынью, Игнат. Это важно. Это шрапнель… тьфу, картечь по их силе. Огонь тело жжет, а полынь — морок гонит.

— Понял. Парни! — рявкнул он подмастерьям так, что стены дрогнули. — Тащите бочку с дегтем! И горшки бракованные, с черепками, всё тащите!

Работа закипела. Это был первый в истории города цех по производству магического напалма.

— А теперь главное, — Марина посмотрела на кузнеца. — У тебя известь есть? Негашеная? Камень-кипелка?

— Есть мешок, для кож дубления держал. А тебе зачем? Дома в лесу белить собралась?

— Людей греть.

Марина схватила пустую флягу.

— Смотри. Если смешать её с водой — она кипит, но огня не дает. Нам нужно наделать грелок. В кожаные мешки сыплем известь. В другие фляги — воду или снег. Приедем — смешаем, кинем парням в тулупы. Иначе мы их живыми не довезем, они там уже ледяные.

Глаза Игната расширились. Он был мастером огня, но о таком применении камня не думал.

— Ай да лекарка… Ай да голова… Живой камень!

Он схватил клещи.

— Я коней подкую. Шипы поставлю зимние, заговоренные. Ивашка, дуй за Кузьмой! Пусть берет своих, кто посмелее, добровольцев. Скажи: идем на прорыв. Кто с нами — тому ведро вина и слава. Кто зассыт — тот баба.

Пока в кузнице готовили «Поезд Спасения», Марине предстояло самое страшное.

Терем Воеводы.

Евдокия.

Марина бежала по двору, не чувствуя холода. Письмо за пазухой жгло кожу, словно уголь.

Она взлетела на крыльцо, растолкала сонную сенную девку.

Марина вошла в горницу.

Здесь было тихо, тепло, пахло воском и мятным маслом. Евдокия сидела у окна, вышивая жемчугом по бархату. Идеальная картина мирной жизни.

Увидев Марину — растрепанную, в огромном мужском тулупе, с растрепавшимися волосами, с запахом гари, пота и железа, — она побледнела. Игла выпала из рук.

— Марина? Что случилось? На тебе лица нет.

Марина подошла. Горло перехватило спазмом.

Она достала пакет. Тот самый. С чуть смазанной, восстановленной печатью.

— Гонец прискакал, Евдокия Андреевна. Семён. Ранен он, стрелой пробит.

Евдокия медленно встала, опираясь рукой о пяльцы. Её глаза стали огромными, черными от ужаса.

— Глеб?..

— Жив, — быстро, как выстрел, сказала Марина. — Пока жив. Но они в окружении.

Она протянула письмо.

— Это вам. Лично.

Евдокия схватила пакет. Её руки тряслись так, что она не могла разорвать печать. Сургуч крошился под её слабыми пальцами.

Марина смотрела на это и чувствовал, как внутри всё умирает.

Сейчас она прочитает.

«Прости. Люблю тебя. Уходи в монастырь».

И всё. Конец надежде. Конец всему.

Евдокия разорвала пергамент. Пробежала глазами строки. Всхлипнула. Прижала письмо к груди, сминая бумагу.

— Боже… Волчья Падь… Измена…

Она подняла глаза на Марину. В них были слезы, но вдруг, сквозь слезы, проступила сталь. Та самая, родовая, боярская сталь, на которой держалась Русь, пока мужики воевали.

— Он прощается, — тихо, мертвым голосом сказала она. — Он велит мне в монастырь ехать. Спасаться.

— А вы? — спросила Марина, затаив дыхание.

— А я не поеду.

Евдокия подошла к киоту с иконами.

— Я молиться буду. Здесь. До последнего. И дом держать.

Она повернулась к Марине. Осмотрела её с ног до головы. Тулуп, нож на поясе, злые, решительные глаза.

— А ты… Ты ведь не просто так пришла письмо отдать? Ты одета как разбойник.