Книга Кофейная Вдова. Сердце воеводы, страница 122 – Алиса Миро

Марина вздернула подбородок.

— Я еду туда, Евдокия Андреевна. У нас есть сани. Есть люди. Кузнец Игнат, стража. Есть огненное зелье. Мы попробуем их вытащить. Или ляжем там.

Повисла тишина.

Только лампада трещала в углу.

Евдокия смотрела на неё. Долго. Внимательно. Как смотрятв зеркало.

Она всё поняла.

Женщина не едет в пасть к дьяволу, в зимний лес, полный нечисти, ради «просто воеводы». Женщина едет за своиммужчиной.

Марина ждала проклятий. Ждала крика: «Как смеешь⁈»

Но Евдокия не устроила сцену.

Она подошла к ларцу. Достала оттуда небольшую икону в серебряном окладе. Темный лик воина на коне, пронзающего змея.

Георгий Победоносец.

— Это его, — сказала она. — Родовая. Он её забыл, когда уезжал. Торопился. Дурной знак был, сердце моё чуяло.

Она вложила икону в руки Марины.

— Возьми. Передай ему.

Она сжала пальцы Марины своими ледяными пальцами.

— Скажи… скажи, что жена ждет. И что монастырь подождет. И скажи, что я простила.

Она посмотрела Марине в глаза. Глубоко, до дна.

— Спаси его, Марина. Спаси его.

Марина кивнула. Слов не было. Горло сдавило так, что больно было дышать.

Она развернулась и выбежала из терема, чувствуя, как серебряный оклад иконы жжет ладонь не слабее, чем раскаленные гвозди.

Во дворе уже ждали.

Широкие розвальни, запряженные тройкой мощных, лохматых коней. Пар валил от них клубами.

В санях — Игнат с огромным молотом, Кузьма с бердышом, Ивашка (которого не смогли прогнать) с факелом. И ящики с горшками.

— Готова, лекарка? — крикнул Игнат.

Марина прыгнула в сани, пряча икону за пазуху, рядом с письмом.

— Гони, Игнат! — крикнула она. — В Волчью Падь! Нас там смерть заждалась!

Кони рванули с места.

Город остался позади. Впереди была белая мгла, лес и неизвестность.

Вечерние сумерки сгустились над слободой, плотные и синие, как чернила.

Мороз окреп, став почти осязаемым. Он давил на плечи, сковывал движения, воздух звенел от напряжения, как перетянутая струна, готовая лопнуть. Даже дым из труб поднимался не вверх, а стелился по крышам, словно прячась от неба.

У ворот «Лекарни» фыркали и плясали кони.

Тройка мощных лохматых тяжеловозов, реквизированных Игнатом у купеческой артели (под честное слово и весомую угрозу кузнечным молотом), била копытами, высекая искры из промерзшей до камня земли. Животные нервничали. Они чуяли то, что шло из леса. Их глаза были налиты кровью, уши прижаты.

Они были запряжены в широкие грузовые сани-розвальни.

Но теперь это были не сани для дров.

За час Игнат и его подмастерья превратили их в боевую колесницу.

Борта были наспех, но намертво обиты листовым железом — Игнат не пожалел запасов. Шляпки гвоздей торчали наружу, как шипы.

Внутри, переложенные толстым слоем соломы (амортизация!), стояли ящики.

В одних — глиняные горшки с «адским варевом» Марины (спирт, деготь, масло, полынь). Горлышки заткнуты паклей, пропитанной салом.

В других — туго набитые кожаные мешки с негашеной известью. «Живой камень», который должен дать тепло.

По углам, как черные дубины, торчали охапки просмоленных факелов.

Экипаж занимал места. Это была странная, разношерстная, но смертельно опасная компания.

На козлах, намотав жесткие кожаные вожжи на рукавицы, сидел Кузьма.

Тулуп его был распахнут, и под ним тускло, маслянисто поблескивала кольчуга — старая, дедовская, клепаная, но надежная. На коленях лежал заряженный самострел (арбалет) с тяжелым, граненым болтом в желобке. Колчан висел у бедра.