Книга Кофейная Вдова. Сердце воеводы, страница 141 – Алиса Миро

Взял её за подбородок. Жестко, властно. Повернул лицо к свету факелов, разглядывая сажу на щеках.

— Почему не сказала? — спросил он тихо, только для неё. — Почему меня не позвала?

— У тебя рана, — ответила Марина, не отводя взгляда. — Ты бы полез вперед. Ты бы погиб там. В узком проходе с мечом делать нечего. Там химия нужна была, а не отвага.

— Я Воевода, Марина. Я… — он осекся. — Я мужчина. Я должен защищать.

— Ты должен быть живым. Это моя работа — сохранять тебе жизнь. Даже если ты будешь орать.

Глеб скрипнул зубами.

Его мужское эго было уязвлено. Опять она сама. Опять она сильная. Опять она бережет его, как хрустальную вазу, а не как воина.

Но еще сильнее было облегчение.

Она жива. И онане с Дьяком (в том самом смысле).

Он резко развернулся к дружине.

— Плиту на место! Заложить камнями! Щели залить смолой! Чтобы ни дыма, ни духа оттуда не вышло! Поставить караул!

— Слушаемся!

Мужики бросились к плите, радуясь приказу и возможности заняться делом.

Глеб снова повернулся к Марине. Сдернул с себя меховой плащ и накинул ей на плечи. Укутал, как ребенка, скрывая её грязное платье и дрожь.

— Домой, — приказал он. — Иди домой. Отмойся. И чтобы носу из избы не показывала до утра.

— А отчет? — пискнул Дьяк, отряхиваясь от копоти.

— Завтра отчет! — рявкнул Глеб. — А сейчас… брысь с глаз моих, Феофан. Пока я не вспомнил, что это ты её туда потащил. Я тебе это еще припомню.

Марина поплотнее закуталась в плащ. Он пах Глебом — кожей, оружейным маслом и… мужчиной.

Она посмотрела на него. Он был зол, он был страшен, но он был здесь. И он её укрыл.

— Спасибо за плащ, — сказала она тихо.

И пошла к выходу, шатаясь от усталости.

У дверей она обернулась.

Глеб стоял посреди храма, под строгими ликами, и смотрел ей вслед. В его взгляде была тьма. Но это была теплая тьма.

Марина шла по темной улице, шатаясь от усталости, как пьяная. Ноги заплетались.

Тяжелый меховой плащ Глеба (боярский охабень, подбитый волком) волочился подолом по грязному снегу, но грел так, словно сам Воевода обнимал её за плечи, закрывая от ветра.

Этот запах — дубленой кожи, оружейного масла, металла и разгоряченного мужского тела — кружил голову сильнее, чем остатки спиртовых паров, которыми пропиталось её платье. Она куталась в него, пряча нос в жесткий воротник, и дышала им.

У перекрестка, где дорога сворачивала к посаду, мелькнул свет слюдяного фонаря.

Навстречу спешила женская фигура в дорогой шубке, накинутой впопыхах, прямо на домашнее платье. Рядом семенила служанка с фонарем.

Евдокия.

Она бежала к церкви, разбуженная подземным гулом и звоном колоколов.

Они столкнулись нос к носу.

Марина замерла. Бежать было некуда.

Она стояла посреди улицы — грязная, с лицом в саже и угольных разводах, в мужском военном плаще поверх изодранного, мокрого платья.

Евдокия остановилась. Фонарь в руке служанки качнулся, осветив её бледное, встревоженное лицо и огромные глаза.

— Марина? — выдохнула она, крестясь. — Живая… Слава Тебе, Господи. Весь город трясло. Говорят, ад разверзся под храмом, дым валит…

Её взгляд скользнул по фигуре Марины. И зацепился за плащ.

Она узнала его.

Тот самый плащ, который она сама чинила Глебу перед походом, пришивала оторванную пуговицу. Тот самый, которым укрывала его в лихорадке.

Евдокия медленно протянула руку в бархатной варежке. Коснулась грубой шерсти на плече Марины.