Книга Кофейная Вдова. Сердце воеводы, страница 144 – Алиса Миро

— Не могла, — согласилась Марина. — Это была «закладка». Диверсия. Ей много лет, она спала, но кто-то её разбудил. Активировал.

— Кто?

Марина молчала.

Глеб вздохнул. Тяжело, как человек, который сдается, но только на своих условиях.

— Налей мне этой твоей… черной смолы. Кофея.

Марина вскинула брови.

— Ты же говорил — «зелье бесовское, сердце рвет».

— Дьяк говорит — мозги прочищает. А мне сейчас трезвая голова нужна, а не хмельная. Наливай. И садись. Разговор есть.

Она налила. Последние зерна из мешочка Рустама.

Глеб взял глиняную чашку своими огромными пальцами. Понюхал пар. Скривился, но выпил глоток, не морщась.

Его передернуло, но глаза, затуманенные болью, вдруг прояснились. Зрачки сузились.

— Горько, — констатировал он. — Как жизнь наша.

— Бодрит, — парировала Марина, садясь напротив.

— Слушай, — он поставил чашку. — Я той ночью, в церкви… погорячился. Ревность глаза застила. Прости. Не дело это — на бабу орать, которая мне жизнь спасла.

Извинение Воеводы стоило дорогого. Глеб не извинялся почти никогда.

— Проехали, Глеб Всеволодович. Мы оба на взводе были. Нервы.

— Нет, не проехали. Ты сказала — «матка». Значит, это рой. Как у пчел. А у роя есть Пасечник. Или Королева.

Он подался вперед, глядя ей в душу.

— Тверские — пешки, наемники. Тот безумец, что карту рисовал, — тоже просто сосуд. Но эта тварь, споры эти… они из Леса. И кто-то в Лесу ими управляет.

— Ты хочешь найти Источник? — догадалась Марина.

— Я хочу посмотреть в глаза тому, кто пытался отравить мой город. И если надо — договориться. Или голову отрубить. Но сначала — узнать. Кто враг?

Он посмотрел на печку, где шевельнулась занавеска.

— Эй, Хозяин! Вылезай!

Дуняша пискнула.

Афоня не показался.

— Я знаю, что ты там, — голос Глеба стал жестким, но уважительным. — Я знаю, что ты Марину бережешь. И знаю, что ты — из Древних. Ты ту сторону чуешь лучше собаки.

Тишина. Только сверчок запел за печкой.

— Вылезай, мохнатый, — позвала Марина мягко. — Свои. Не обидит.

Из-под печки показались сначала длинные усы, потом черный нос, а потом и весь домовой. Он отряхнул кафтанчик от пыли и сердито посмотрел на Воеводу глазами-бусинками.

— Чего шумишь, служивый? В доме тихо должно быть.

— Дело есть, Афоня, — Глеб достал из кошеля тяжелую серебряную монету. — Не плата, а дар. Скажи нам: чей это «морок»? Кто Белых ведет? Чья воля?

Афоня посмотрел на монету с тоской, но не взял.

Он запрыгнул на стол. Сел по-турецки, обхватив лапки пушистым хвостом. Взгляд его вдруг стал старым, бесконечно древним и печальным.

— Не могу я, Воевода.

— Почему? Не знаешь?

— Знаю, — домовой тяжко вздохнул. — Каждая мышь лесная знает. Каждая травинка помнит. Но Клятва на мне. И на всем роде нашем.

— Какая клятва?

— Старая. Еще до Христа даденая. «Не называть Имени Того, Кто Спит в Корнях, людям железным».

Афоня покачал головой.

— Если назову — рассыплюсь прахом серым. Язык отсохнет. Нельзя мне.

Глеб ударил кулаком по столу так, что чашка подпрыгнула и расплескала кофе.

— Да что ж это такое!Город вымрет, людей пожрут, а он в молчанку играет!

— Глеб, тихо! — Марина накрыла его кулак своей ладонью. Кожа к коже. Глеб замер, чувствуя её тепло.

Она посмотрела на домового.

— Афоня… А если не называть? Если… намекнуть?

Домовой прищурился.

— Намекнуть… Хитрая ты девка. Вся в бабку покойную.