Книга Кофейная Вдова. Сердце воеводы, страница 143 – Алиса Миро

На столе стоял глиняный чайник с травяным сбором (мята, чабрец, ромашка — мощное успокоительное).

Рядом сидели её «домочадцы». Её семья в этом чужом времени.

Дуняша подшивала подол того самого многострадального платья, тихо напевая что-то грустное.

Ивашка точил нож о брусок (важно сопя, чувствуя себя мужчиной в доме).

Афоня сидел прямо на столе, нагло макая сухарь в блюдце с медом. Сегодня ему было можно всё.

— Страшно там было, матушка? — тихо спросил Ивашка, не поднимая глаз от бруска.

— Страшно, Вань. Там жили… те, кто хотел забрать наш город. Они спали долго, а теперь проснулись.

— А вы их того?

— Того. С Дьяком. Выжгли.

Афоня фыркнул, стряхивая крошки с усов.

— Дьяк твой — лис старый, хитрый. Но дух у него крепкий, не гнилой. Я чуял. Вы когда Огонь пустили, по Изнанке такая волна прошла — всех кикимор за Можай загнала. Чисто теперь в земле. Тихо. Матка сдохла.

Домовой довольно пошевелил усами и хрустнул сухарем.

— Значит, весна придет добрая. Без гнили. Вода чистая будет.

Марина сделала глоток чая.

Тихо. Чисто.

Она посмотрела на свои руки. Чистые, розовые после бани. Никакой слизи. Никаких спор. Шрамы от ожогов заживут.

Завтра она вернет плащ Глебу. Скажет что-нибудь официальное, при людях.

Завтра она напишет отчет Дьяку о расходе спирта и соли.

А сегодня…

Сегодня она просто Марина. Женщина, которая спустилась в преисподнюю, победила чудовище и вернулась домой.

— Дуня, — сказала она вдруг, глядя на огонек лучины. — А достань-ка из погреба наливку. Вишневую. Ту, что берегли.

— Так пост же скоро, матушка… — заикнулась Дуняша.

— А мы за победу, Дуня. И за жизнь. По чуть-чуть. Грех не выпить, когда смерть мимо прошла.

Она улыбнулась устало, но светло.

— И Афоне в блюдечко налей. Он заслужил.

Утро следующего дня было обманчиво тихим, словно природа затаила дыхание перед новым ударом.

Марина сидела в «Лекарне», механически перебираясушеные травы — зверобой, чабрец, полынь. Руки работали сами, сортируя стебли, пока голова была занята другим.

На столе лежал черновик отчета Дьяку, написанный сухим, казенным языком, но отправить его она не успела.

Дверь распахнулась без стука.

Но не с ноги, как обычно врывается стража, а тяжело, властно.

В избу вошел Глеб.

Он был один. Без охраны.

В полном боевом облачении — кольчуга поблескивала из-под распахнутого богатого кафтана, меч на поясе оттягивал ремень. Но шлема не было, и Марина увидела, как осунулось его лицо. Под глазами залегли черные тени, щетина стала гуще, а в уголках губ застыла горькая складка.

В избе сразу стало тесно.

Ивашка, сидевший на лавке и точивший нож, вскочил и вытянулся во фрунт. Дуняша охнула и мышкой юркнула за печку.

Глеб прошел к стойке, прихрамывая на левую ногу. Тяжелый взгляд серых глаз уперся в Марину.

Она не отвела взгляда. Она ждала. Обвинений? Благодарности?

— Пришел плащ забрать? — спросила она ровно, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Он там, на лавке. Вычищен. Дуняша отпарила.

— К черту плащ, — отрезал Глеб, махнув рукой.

Он оперся кулаками о столешницу, нависая над ней. От него пахло морозом и бессонницей.

— Я спать не могу, Марина. Глаза закрою — вижу эту дрянь, что вы в подвале жгли. Слышу, как она визжит.

Он понизил голос до хриплого шепота:

— Я воин. Я понимаю, когда враг идет стеной, с мечами и копьями. Но это… эта «грибница», как ты её назвала… Она не могла там вырасти сама. Не под алтарем.