Книга Кофейная Вдова. Сердце воеводы, страница 146 – Алиса Миро

Он не договорил, но его глаза обещали кровь.

— Я пойду, — просто сказала Марина. — Только не с пустыми руками. Я возьму дары.

— Дары? Ты хочешь откупиться?

— Они женщины, Глеб. Пусть и древние, страшные, грибные… но женщины. А к хозяйкам в дом с мечом наперевес не ходят, если хотят выйти живыми.

Она кивнула на пустую банку из-под кофе.

— Я сварю им такой кофе, что они забудут, зачем пришли нас убивать. А если не забудут… у меня еще остался спирт и соль.

Глеб смотрел на неё. В его взгляде было восхищение, смешанное с ужасом и… любовью.

— Ты сумасшедшая, Марина.

— Я просто хочу дожить до весны, Воевода. И открыть летнюю веранду.

Он шагнул к ней. Взял её руку — грубовато, крепко. Поцеловал ладонь, пахнущую полынью и кофе.

Это был не поцелуй любовника. Это была присяга соратнику.

— Собирайся. Выезжаем на рассвете. Только мы вдвоем. И Афоня,если не струсит показать дорогу.

— Я не трус! — пискнул домовой со стола, приоткрывая один глаз. — Я проводник! Но чур, мне потом сметаны горшок! Большой!

Глеб усмехнулся.

— Будет тебе сметана, нечисть. Если вернемся.

Лошадей пришлось оставить на опушке у болот, привязав к кривым березам. Дальше наст не держал. Глеб пошел первым, пробивая путь мечом сквозь заиндевелый кустарник. Марина — след в след, кутаясь в тулуп. Афоня сидел у Воеводы на плече, вцепившись в мех, и указывал путь дрожащим пальцем: «Туда… левее… к гнилой осине… ой, мамочки…»

Чем дальше они уходили, тем больше лес переставал быть лесом.

Деревья здесь были оплетены чем-то белым. Сначала Марина подумала — иней. Но присмотрелась: паутина. Тончайшая, но прочная, как леска. Она звенела на ветру, и этот звон складывался в мелодию. Неправильную. Марина поймала себя на том, что бормочет в такт этому звону какие-то слова на языке, которого не знает.

— Заткнись, — рявкнул Глеб, не оборачиваясь. — Не подпевай. Это не песня. Это приглашение.

Марина прикусила язык до крови. Металлический вкус отрезвил.

Паутина висела повсюду. Она свисала с ветвей, натягивалась между стволами, образовывала кружевные коконы. Внутри некоторых… шевелилось что-то. Марина видела краем глаза — смутные силуэты, слишком длинные руки, лица без глаз.

— Не смотри, — бросил Глеб. — Смотреть — значит видеть. Увидишь — запомнят.

В центре поляны, на возвышении среди незамерзающих окон черной воды, стоял не дом и не шалаш. Это был огромный кокон, свитый из ветвей, костей и этой белой нити. Марина разглядела в плетении человеческие ребра, звериные черепа, что-то, похожее на детские пальчики.

— Пришли, — пискнул Афоня и камнем рухнул Глебу за пазуху, где затих, как мертвый.

Из кокона вышла она. Марина видела много странного за эти месяцы. Но Пряха была… другой. Она была ошибкой реальности. Высокая — слишком высокая, выше любого человека. Худая — не изящно, а неправильно, словно кто-то взял обычную женщину и растянул на дыбе, не остановившись вовремя. Одета в белые лохмотья, которые колыхались сами по себе, без ветра. Они не висели — они плыли, как щупальца медузы в невидимой воде.

Лицо скрыто глубоким капюшоном. Но руки… Марина зажмурилась, открыла глаза — нет, не показалось. У пальцев было слишком много суставов. Они сгибались не там, где положено, как у насекомого. Пряха перебирала воздух этими пальцами. Движения были быстрыми, точными, механическими. Словно она ткала невидимую тканьиз самого пространства. Глеб положил руку на меч.