Книга Кофейная Вдова. Сердце воеводы, страница 56 – Алиса Миро

— Шей, Изяслав. Или я пойду к немцам в слободу. Они, говорят, к новизне охотнее.

Старик вздохнул, сгреб монету костлявой рукой и взял мел.

— Ох, грехи наши тяжкие… Талию, говоришь, делать? Ну, вставай на мерку, «лицо». Ужму тебя так, что дышать через раз будешь. Но красиво будет, врать не стану. Сукно больно хорошее… Жалко портить.

Финальным аккордом стал Москательный ряд.

Здесь пахло так, что с непривычки кружилась голова. Не сыростью и кожей, а далеким, сказочным Востоком. Острый перец, сладкая, дурманящая корица, терпкая гвоздика, шафран.

Каждый вдох здесь стоил денег.

Марина подошла к лавке знакомого торговца (того самого, что продавал ей перец для «Зверобоя»).

Мужик, увидев её, расплылся в улыбке. Он уже слышал, что «бешеная вдова» творит чудеса, и жалел, что в прошлый раз продал ей перец так дешево.

— Гвоздика есть? — спросила Марина, вдыхая аромат.

— Есть, матушка. Индийская. Дорогая, страсть. На вес золота идет.

— Сыпь. Золотник*.

(Золотник — 4,2 грамма).

— И имбиря сухого. И перца душистого, того, что «ямайским» кличут (или просто «круглым»).

Дуняша с трепетом складывала крошечные, драгоценные пакетики в кошель.

В голове Марины щелкал калькулятор. Это были инвестиции в «Рождественский Эксклюзив». Пряности стоили безумно дорого, но они окупятся сторицей.

Пряник без гвоздики — это просто сладкий хлеб.

А пряник с гвоздикой, корицей и имбирем — это Магия Рождества. Это вкус праздника, за который люди готовы платить любые деньги, лишь бы почувствовать радость посреди темной зимы.

Они возвращались домой, нагруженные свертками.

Марина шла по грязной улице, скользя валенками по ледяным колдобинам, но чувствовала себя иначе.

В её голове уже сложился образ.

Не серая мышь в заячьем тулупе.

А строгий, хищный стан в вишневом сукне. Высокий ворот, подпирающий подбородок. Золотая искра галуна на манжетах. Собранные волосы. Прямая, как струна, спина.

Образ женщины, которая не просит милостыню, а диктует условия.

— Скоро, Дуняша, — сказала она, вдыхая морозный запах городского дегтя и дыма. — Скоро мы будем выглядеть так, что сам Воевода шапку ломать начнет, еще не успев войти.

— Он и так снимает, матушка, — хихикнула Дуняша в варежку. — Как входит — сразу шапку долой.

— То из вежливости, дурочка. Или от жары, — усмехнулась Марина, щурясь на холодное солнце. — А будет — от восхищения.

Она толкнула калитку своего двора. Над входом висел черный круг. До Рождества оставалось всего ничего. И Марина собиралась встретить его во всеоружии.

* * *

Сочельник опустился на город плотной синейшапкой.

В большинстве домов сегодня пахло пресным сочивом (вареным зерном с медом) и рыбой — пост еще держал людей за горло ледяной рукой, хотя ожидание праздника уже вибрировало в морозном воздухе.

Но в кофейне пахло иначе.

Здесь пахло не смирением. Здесь пахло магией, пожаром и восточным базаром одновременно.

Марина стояла у устья печи. Лицо её раскраснелось от нестерпимого жара, рукава старой рубахи были закатаны до локтей.

Перед ней, прямо на красных углях, стоял чугунный казанок.

Внутри происходило таинство.

— Матушка! — взвизгнула Дуняша, с ужасом заглядывая через плечо хозяйки. — Горит! Ей-богу, горит! Черное всё, как смола! Испортили сахар! Грех-то какой!

В казанке булькала густая, вязкая лава цвета ночного неба. Пузыри лопались с тягучим, чмокающим звуком «плюх… плюх…», выпуская струйки едкого, сладкого дыма.