Книга После развода не полюбим, страница 49 – Алсу Караева

Лежу в темноте, слушаю его дыхание. Ровное. Глубокое. Он не спит, я это чувствую. Просто лежит в кресле и смотрит в потолок.

Как и я.

— Хайат, — зову я тихо, сама не зная, зачем.

— Да? — отзывается он мгновенно.

— Как ты её назвал? В документах. Для реанимации нужно было имя.

Пауза. Долгая. Потом:

— Не называл. Написал "Камила Магомедова". Решил, что это твоё право. Дать ей имя.

Что-то внутри меня тает. Совсем чуть-чуть. Размером с горошину.

Он мог назвать её как хотел. Мог вписать своё отчество. Своё видение. Но не стал.

— Амина, — говорю я в темноту. — Я назову её Амина.

— "Верная, надёжная", — переводит он. — Красивое имя.

— Да, — шепчу я и закрываю глаза. — Она будет верной. В отличие от некоторых.

Слова вырываются сами собой, злые и несправедливые. Но я не беру их обратно.

Хайат не отвечает. Молчит. И в этом молчании больше признания вины, чем в любых словах.

Проваливаюсь в беспокойный сон под мерное попискивание мониторов и тихое дыхание человека, который когда-то был моим мужем.

Когда просыпаюсь утром, он всё ещё здесь. Сидит в кресле, склонившись над планшетом, делает какие-то записи. Щетина стала ещё гуще, круги под глазами темнее.

Но когда замечает, что я проснулась, на его лице появляется что-то похожее на облегчение.

— Доброе утро, — говорит он осторожно. — Как ты себя чувствуешь?

— Как будто меня переехал грузовик, — отвечаю честно. — Потом сдал назад и переехал ещё раз.

Уголки его губ дёргаются. Почти улыбка. Почти.

— Это нормально после кесарева сечения, — говорит он, и голос становится профессиональным, докторским. — Особенно после такого, как у тебя. Боль будет ещё несколько недель. Я выпишу сильные обезболивающие.

— Я хочу к дочери, — перебиваю я. — Ты обещал.

— Обещал, — кивает он, откладывая планшет.— Позвоню медсестре, она поможет тебе переодеться и усадит в кресло.

Встаёт, направляется к двери, но на пороге останавливается. Оборачивается.

— Камилла, — начинает он, и в его голосе столько всего, чему я не хочу давать имя. — Спасибо. За то, что дала мне шанс остаться.

Не отвечаю. Просто смотрю на него. На этого мужчину, который спас мне жизнь. Который родил нашу дочь. Который разбил моё сердце.

И который сейчас смотрит на меня так, словно я — единственное, что имеет значение в его мире.

Но слишком поздно.

Намного слишком поздно.

— Позови медсестру, — говорю я ровно. — Я хочу увидеть Амину.

Он кивает и уходит, закрывая за собой дверь.

А я остаюсь одна в больничной палате, положив руку на пустой живот, где ещё два дня назад росла моя дочь.

Наша дочь.

Девочка, которая уже успела научить своего отца быть человеком.

Посмотрим, надолго ли хватит этого урока...

Коридор четвёртого этажа пахнет антисептиком и чем-то ещё — страхом, надеждой, отчаянием. Всем тем, что витает в воздухе отделений, где борются за жизни самых маленьких.

Инвалидное кресло скрипит, когда медсестра везёт меня по бесконечно длинному коридору. Хайат идёт рядом, молчаливый, напряжённый.

— ОРИТ новорождённых, — объявляет медсестра, останавливаясь у массивной двери с табличкой "Посторонним вход воспрещён". — Дальше можете пройти только вы, как родители. Вам нужно надеть стерильные халаты, маски, бахилы. И вымыть руки специальным раствором.

Киваю механически, хотя все эти правила сейчас кажутся незначительными. Мне всё равно, что надеть, лишь бы увидеть её.