Книга После развода не полюбим, страница 50 – Алсу Караева

Хайат помогает мне встать из кресла. Его руки под моими локтями сильные, уверенные. Я опираюсь на него, потому что выбора нет — ноги подкашиваются, швы тянут с каждым движением. Ненавижу эту слабость. Ненавижу, что приходится зависеть от него.

Но выбора нет.

Облачаемся в стерильную одежду молча. Хайат ловко, привычно — он врач, для него это рутина. Я неуклюже, медленно — каждое движение причиняет боль. Он пытается помочь завязать халат на спине, но я отстраняюсь.

— Справлюсь сама, — бросаю сквозь зубы.

Он отступает, поднимая руки в примирительном жесте. Не спорит. Умный мужчина.

Моем руки. Антисептик щиплет, оставляя химический запах на коже. Хайат объясняет процедуру, хотя я не слушаю. Все мои мысли сосредоточены на двери впереди. За ней моя дочь. Девочка, которую я носила под сердцем семь месяцев. Которую ещё не видела.

— Готова? — спрашивает Хайат тихо, и я киваю, не доверяя голосу.

Он толкает дверь.

Внутри тихо. Удивительно тихо для места, где борются за жизни. Только мерное попискивание мониторов, шуршание аппаратов искусственной вентиляции лёгких, приглушённые голоса медсестёр.

Вдоль стен выстроились инкубаторы — прозрачные коробки с крошечными существами внутри. Я вижу их краем глаза — таких маленьких, таких беззащитных, опутанных проводами и трубками.

Но Хайат ведёт меня мимо них, к инкубатору у окна. Номер семь.

И вот я стою перед ним.

Перед ней.

Время останавливается.

Она такая... маленькая.

Крошечная. Помещается на моей ладони, если бы я могла её взять. Кожа розовато-красная, почти прозрачная — видны тонкиевены, пульсирующие под ней. На голове лёгкий тёмный пух. Глаза закрыты, но я вижу длинные ресницы — его ресницы, это точно от него.

Трубка в носу помогает дышать. Провода от датчиков опутывают крошечное тело. Капельница в руке толщиной с мой мизинец.

Но она дышит. Грудная клетка поднимается и опускается. Медленно. С усилием. Но поднимается.

Она живая.

Моя девочка живая.

Слёзы текут, прежде чем я успеваю их остановить. Горячие, бесконтрольные, они заливают лицо, капают на стерильный халат. Всхлипываю, зажимая рот ладонью, пытаясь сдержаться, но не получается.

— Амина, — шепчу я, прижимая ладонь к прозрачной стенке инкубатора. — Малышка моя. Прости. Прости, что не смогла доносить тебя. Прости, что ты здесь, а не со мной.

— Она сильная, — говорит Хайат рядом, и его голос звучит странно — хрипло, с надрывом. — Как её мать. Врачи говорят, она борец. Вчера самостоятельно дышала два часа, без аппарата.

Смотрю на него сквозь слёзы. Он стоит рядом, тоже положив руку на инкубатор, и смотрит на дочь с таким выражением лица, которого я никогда у него не видела.

Нежность. Страх. Любовь.

Безусловная, абсолютная любовь.

— Ты правда был с ней? — спрашиваю я тихо. — Эти два дня?

— Каждую свободную минуту, — отвечает он, не отрывая взгляда от Амины. — Медсёстры говорили, что недоношенные дети чувствуют присутствие родителей. Что им нужно слышать голоса, чувствовать прикосновения. Я... я разговаривал с ней. Рассказывал о тебе. О том, какая ты сильная. Какая красивая. Как танцуешь.

Горло сжимается так, что не могу говорить. Просто стою и смотрю на него, на этого мужчину, который месяц назад выгнал меня из своей жизни. Который сказал, что я бесполезна. Что молодость важнее преданности.