Книга Развод в 50. Муж полюбил другую, страница 27 – Алсу Караева, Ксения Нежная

Как же несправедлива жизнь — даже сейчас, глядя на него, я чувствую это предательское сжатие в груди.

— Рания, — он произносит мое имя слишком твердо, словно хочет отчитать за проступок. — Мурад сказал, ты собрала мои вещи.

— Да, — нахожу в себе силы, чтобы ответить спокойно, поднимая на него взгляд. — Они в прихожей. Все, что я нашла.

— А можно было не так спонтанно это делать? У меня вообще-то работа, — с каждым новым словом я чувствую как Рамазан все больше показывает свое раздражение, он очень недоволен тем, что его отвлекли.

— А можно было не так спонтанно это делать? У меня вообще-то работа, — с каждым произнесенным словом голос Рамазана становится всё резче, словно натянутая до предела струна.

В полумраке я замираю, вцепившись в столешницу стола. Поздний вечер окутывает дом тишиной, нарушаемой лишь тиканьем напольных часов и тяжелым дыханием человека, которого я когда-то называла своим мужем.

Сердце в груди колотится так бешено, что кажется, он должен слышать этот грохот. Заставляю себя сделать глубокий вдох, потом еще один. Воздух входит в легкие рваными глотками.

Спокойно, Рания. Ты справишься. Он больше не имеет над тобой власти.

Даже сейчас, даже после всего, что произошло, я не могу не отметить, как безупречно он выглядит — высокий, с широкими плечами, неизменно прямой осанкой. Его серый костюм идеально выглажен, каждая складка на месте, словно сошел с обложки журнала. Темные волосы с благородной проседью на висках уложены так, как ему всегда нравилось — строго, но с едва заметной небрежностью. Гладко выбритый подбородок, властная линия губ, которые я целовала тысячи раз, теперь сжаты в тонкую линию.

На мгновение меня пронзает острая боль: как он может выглядеть таким идеальным?

Может быть, он действительно только сейчас обрел настоящее счастье? Может, все эти тридцать лет он просто терпел меня, смирившись с ошибкой молодости?

Делаю неосознанный шаг вперед, и до меня доносится его парфюм — знакомый до боли аромат сандала и бергамота. Сколько раз я вдыхала этот запах, уткнувшись в изгиб его шеи, чувствуя себя защищенной от всего мира? Теперь он словно кислота, разъедающая все внутри, оставляющая после себя лишь горечь и пустоту.

— Зачем это сейчас, Рания? — его голос звучит раздраженно, а в глазах мелькает что-то похожее на усталость. — Я мог бы забрать вещи постепенно, не устраивая… этого цирка.

Внутри что-то обрывается от этих небрежно брошенных слов.

Цирк.

Вот как он воспринимает мою попытку построить новую жизнь без него.

— Цирка? — поднимаю брови, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожит от напряжения. — Чего именно, Рамазан? Я просто возвращаю тебе твои вещи. Они больше не нужны в моём доме. В доме, где ты больше не живешь.

Вижу, как на его скулах начинают играть желваки, безошибочный признакподнимающегося гнева, который я научилась распознавать за годы брака. Он сцепляет пальцы так сильно, что костяшки белеют, и делает глубокий вдох, явно пытаясь сдержаться.

— Ты могла бы подождать, пока всё уляжется, — говорит он, разделяя каждое слово, как будто объясняя что-то непонятливому ребенку. — Зачем эта… демонстрация почти посреди ночи? Мурад позвонил мне после работы, Рания. Я приехал только из уважения.

Уважения.

Это слово вызывает во мне горькую усмешку. Где было его уважение, когда он целый год лгал мне в глаза? Когда делил постель с другой женщиной, возвращаясь потом домой, целуя меня теми же губами?