Книга Тайны темной осени, страница 64 – Наталья Чернышева

Рука снова взялась за карандаш.

Узкий коридор вагона наполнился пассажирами. Мальчик лет восьми забрался с ногами на боковое сиденье — их было шесть, по числу купе, если надоело сидеть внутри, можно выйти и посидеть в коридоре, полюбоваться бегущим за окном пейзажем. Рядом с мальчиком стоял его папа, говорил с кем-то по смартфону. Девушка шла в сторону купе проводников, за горячим, наверное. Мужчина в возрасте украдкой курил в тамбуре, его силуэт отчётливо проступал сквозь бликующее окно дальней двери. Полуоткрытое соседнее купе, ворох вещей на нижней полке, женская рука, державшая за рукав тунику со страхами и тут же любопытная мордаха маленького пёсика породы той-терьер…

Висячие ушки, носик пуговкой, стекающая по бокам длинными вьющимися прядями шёлковая серебряная шерсть. Двойной силуэт Бегемота — и кот, и человек, он сидел/стоял в проходе, изображая из себя невозмутимую египетскую мумии. Руки скрещены на груди, кошачий взгляд — вполоборота, с присущим всем кошачьим высокомерием…

На Бегемоте я споткнулась. Убрала карандаш, долго смотрела. Чертовщина какая-то. Вот прямо сейчас Воланд войдёт…

Воланд не входил, секунды летели. Потом я вдруг поняла, чего не хватало рисунку. Движения за окнами коридора, солнца — вместо туманной серой хляби. Несколько штрихов, само солнце на картинах не рисуют, но можно обозначить его присутствие, — ещё один вспомнившийся урок от Анастасии Олеговны.

Неровная линия близкого горизонта — ёлки, ёлки, ёлки… внезапно — гнездо аиста на столбе заброшенной дороги. Когда-то эта дорога была вполне себе проходной, но потом проложили новую, а про эту забыли, бросили её ветшать, зарастать кустами и деревьями. Остались и столбы прежней линии электропередач, в форме буквы Т. Провода и изоляторы с них сняли, а на сами столбы не позарились, они продолжали торчать немым укором небу с облаками. И на одном таком столбе свил большое гнездо аист…

И полустанок с белым домиком смотрителя и пятком машин за шлагбаумом.

И — несколько рисунков получилось у меня, на одном листе, да ещё блокнотного формата всё не уместишь,как ни старайся.

А потом появился Похоронов, злой, как тысяча чертей. Я мяукнуть не успела, как он ребром ладони ударил меня по руке, державшей карандаш. Карандаш вылетел из пальцев и нырнул куда-то под стол.

— Вы с ума сошли? — завопила я, прижимая к груди пострадавшую кисть. — Больно же!

— Дура! — злобно врубил он мне прямо в лицо. — Просил же — не рисовать! Говорил же — не трогать! Где взяла?

Но на свой вопрос он получил ответ, посмотрев на свой бомжовский плащ. Лицо Похоронова перекосилось и налилось багровым:

— Твою мать! — зашипел он тихим, но очень страшным по оттенку голосом.

Я подумала, что тут-то ему и конец: сейчас лопнет от злости, а мне потом отскребай.

— Не ори на меня, — с достоинством заявила я.

Называть его на вы после «дуры» совсем не хотелось. Будь он хоть восемь раз колдун, а не надо со мной так себя вести всё-таки. Холодная ярость подожгла меня, ледяное бешенство, и, как всегда, подобное мощное чувство испугало меня, а испуг превратил тело в окаменевшую колоду. Поэтому я смотрела на вышедшего из себя Похоронова, просто смотрела, молча, а его мой молчаливый взгляд, наверное, взбесил, иначе бы он не орал так громко.

— Ты даже понятия не имеешь, что натворила! — подвёл он итог своему эмоциональному выплеску. — Ты мне всё, — всё! — перевела на говно!