Книга Тайны темной осени, страница 65 – Наталья Чернышева

— Извини, — тихо сказала я, немного отмёрзнув. — Я не знала.

— Не знала она!

И тут поезд вынесло из тумана! Солнце ударило в окно, сияющее, яркое, живое. Переход от бестеневой серости к ослепительному миру оказался слишком резок, я вскинула руку, защищая глаза. Долго потом стояли во взгляде пылающие молнии.

— Твою мать, твою мать, твою мать, — обречённо повторил Похоронов упавшим голосом.

Он с размаху сел на диванчик, поставил локти на стол и вцепился пальцами себе в волосы. Я поняла, что туман нагнал каким-то образом он сам. Зачем? Зачем-то. Станешь спрашивать, огрызнётся и не ответит. Но неужели всё это натворили мои рисунки? Одни только рисунки и ничего, кроме них? Признаться честно, я не поверила.

Магия, это же чушь, бред, корм для фантазий, авторских и режиссёрских. Нет её в нашем мире. Есть — наука и рациональное зерно. А то, что не познано сейчас и потому считается потусторонним, божественным, ведьмовским, на выбор, всё это будет познано потом. Черезсто лет, через двести или тысячу. Нет вещей или процессов или событий, не познаваемых в принципе.

Но я не стала объяснять этого Похоронову. Он, как часть мистической системы, то самое, пока ещёне познанное, не поймёт. Да ещё и может обидеться.

— Я запомнила про петлю Кассандры, — сказала я, чтобы прервать повисшее в залитом солнцем купе тягостное молчание. — И подумала: Кассандра всё время делала мрачные прогнозы, ей не верили, но прогнозы сбывались. Если обратить алгоритм… маленькая такая частица not… логическое отрицание. Если нарисовать что-то хорошее, а дальше по тому алгоритму — прогноз хороший, ему не верят, он сбывается. Хорошийсбывается, понимаешь? Не плохой.

— Т-т-т-технарь, — с отвращением выговорил Похоронов, не отнимая рук от головы. — Физик, убивший в себе лирика.

— На технарях стоит мир, — не согласилась я.

Похоронов поднял голову, пронзил меня насквозь фирменным взглядом ярких голубых фонариков, которые ошибочно называл своими глазами. Но я успела уже попривыкнуть, и прежнего эффекта не получилось.

— Мир стоит на сердцах, — сказал Похоронов, качая головой. — Не на разуме. Но где тебе это понять, — махнул рукой, даже не пытаясь скрыть обуревавшие его эмоции.

— Если бы мне объяснили ещё, — обозлилась я. — Сказал — не рисовать, отлично. А что я тут с ума едва не сошла, от… от… от…. От тишины, от полного безделья! Да, взяла без спросу. Но — своё взяла. И что такого ужасного нарисовала? Всё же хорошо. Всё замечательно. Все живы и веселы, в окнах — солнце. Что тебе не так?

— Посмотри сама.

Я посмотрела. Ничего криминального не увидела, о чём и сообщила.

— Смотри, — он ткнул пальцем.

Из-под полуоткрытой двери купе, той, где на полке валялись беспорядочно вещи и женская руки приподнимала за рукав тунику, проступала вроде как вода, что ли.

— Что это? — удивилась я.

Я не помнила, как рисовала эту воду.

— Тебя хочу спросить, — с лютым бешенством выговорил Похоронов, — что это.

— Я не знаю, — открестилась я. — Может, просто штрихи… карандаш так лёг.

— И здесь он лёг так же? И здесь?

Несчастная дверь попала в ракурс ещё на двух рисунках, и везде была та же самая загадочная вода.

— Кока-колу пролили, — сказала я, но неуверенно. — Или вино.

Похоронов приложил ладонь к своему лбу: фэйспалм, он же рукалицо.И вышло-то у него не картинно, не для того, чтобы съязвить, это был жест подлинного отчаяния.