Книга Тайны темной осени, страница 66 – Наталья Чернышева

— Руки переломаю, — со спокойной, будничной какой-то и от того особенно жуткой жестокостью заявил он. — И ноги тоже, — упредил моё возражение. — И нос. Губы отрежу, зубы выбью. Чтобы уже ничемпишущий предмет взять не смогла!

— Про жопу забыл, — угрюмо огрызнулась я.

Диво, ответ придумала сразу! Не через полгода и даже не через неделю. Глаза у моего попутчика сделались совсем бешеными:

— Что?

А мне вспомнилось вдруг из детства руководство по тому, как научиться танцевать ламбаду: вставить в попу карандаш и чертить им под музыку восьмёрку на стене. Лет восемь, наверное, мне было, и эта ламбада внезапно вернулась на нашу улочку во Всеволожске, а почему отжившая своё песня из девяностых вдруг всплыла, кто же скажет. Во всяком случае, не я.

И вот теперь меня, после этого дивного воспоминания, понесло по всем кочкам, и, диво дивное, язык не заплетался, слова сами прыгали на него:

— Задницей тоже можно рисовать, так что потрудись и её отрезать. А ещё рисовать можно в уме, — я постучала себя пальцем по лбу, — силой мысли, силой воображения. Отрежь лучше голову сразу и выкинь в окно. Тогда получится.

— Ну, ты и… — не договорил, плюнул, встал, дёрнул из гардеробной свой мерзкий плащ. — Сиди здесь и не высовывайся!

Вышел в дверь, очень хотел ею хлопнуть, по спине читалось, — хотел, но только дверью в купе не хлопнешь никак, сколько ни старайся. Особенно в купе мягкого СВ-люкса.

Я скорчила ему вслед мерзкую рожу, и даже жаль, что не увидел. Надо было ещё и фак показать, но я уже вернулась в свой обычный режим реакции на стресс и ожидаемо протупила, не сделала сразу, а в уже закрывшуюся дверь эффект получился не тот.

Потом я долго сидела у окна, укутавшись в плед. Меня потряхивало, отчётливо знобило, и я только надеялась, что это нервы, а не температура. Повторять недавний забег с гриппом и сорока одним градусом на термометре очень не хотелось. В Питере есть больницы с реанимационными палатами, а в дороге? То-то же.

Поезд повернул, солнце теперь лупило в противоположную стенку, на спинку дивана и вскользь, наискось, по столу. Летели навстречу столбы, столбы, столбы, лесополоса вдруг отступила, открывая бескрайние поля с уже убранным урожаям, толькона просёлочной дороге тускло отсвечивал на солнце старый усталый трактор классического вида: огромные задние колёса, маленькие передние.

Где мы, интересно. Проскочили Воронеж или ещё нет…

— «Я птицу счастья свою отпускаю на юг…»

Я вздрогнула от резкого звука, песня ведь и сама по себе малахольная, а уж в тишине, заполненной мерным перестуком колёс, производит эффект разорвавшейся бомбы.

— Оля! — закричала я в трубку. — О-ля!

— Римус, — взволнованный голос Ольги, прерывистое дыхание, словно она куда-то спешила, хотя куда может спешить прикованный к койке, запакованный в сплошной гипс человек? — Римус, ты где?

— В поезде! — радостно крикнула я. — К тебе еду! Ты как? Ты ожила? Что врачи говорят?

— В каком ты поезде, Римус?

— Ноль тридцать пять А, «Северная Пальмира»! В Сочи буду завтра в девять утра. Тринадцатый вагон. Четвёртое купе.

— Хорошо… — Ольгин голос поплыл, исчез, короткие гудки, ненавистное тирлили — смартфон снова ушёл в несознанку, показав полностью разряженную батарею.

Да чтоб тебя! Ты же новый! Я же тебя вот, на днях, купила! Чёрный экран равнодушно зеркалил моё сердитое лицо, словно бы говоря: а мне наплевать. Подумаешь, новый. Может, я ещё на заводе устал. На пенсию хотел досрочную. В брак. Нет, всё равно не прислушались к моей боли, пропустили дальше по технологической цепочке контроля, кинули на склад, а потом в продажу, где тебе и пихнули. Мучайся.