Онлайн книга «Мир оранжевой акварелью»
|
— А, ну, вылазь! — Марит, а кто это? Ты его… — Догадываюсь. По макушке, — вытирая со лба пот, процедила та. — Или по пиявкам соскучился?! Даже я после таких слов нервно от зарослей дернулась. Не говоря о том, к кому напутствие обращалось: — Ой! А-а! Ой! — Ага! И «макушка» обозначилась уже сама: выгоревшая, обросшая и лохматая. Как и положено пацаньей макушке в самый разгар чидалийского лета. К ней, впрочем, и все остальное прилагалось, насквозь промокшее и стремительно вылетевшее прямо на нашу песочную полянку. Последним из кровососного логова просвистело длинное кривое удилище: — Ой, ой, ой, — на всякий случай огласился малец, и растерянно замер прямо напротив. — Здрасьте, Марит и… — Не твое хобячье дело. — Хобье, — машинально поправила я. Мальчишка, дернув плечом, вздохнул: — А я тут окуньков… — И как давно? — угрожающе сдвинула Марит брови. — Что? — Окуньков в этом тростнике ловишь? А, Вертун? — Так… не-ет, — ярко заалевшая физиономия оповестилась обратным. Мы с Марит обменялись хмурыми взглядами: — В этом месте ничего не меняется, — закатила она к небу глаза. — Послушай меня, Вертун: если кому-нибудь об увиденном… — И услышанном, — вновь встряла я. — Ага. То, я тебе те части, которыми ты постоянно не туда вертишь… — Марит, я все понял! — дернулась кривая уда. — Да и Мадонна меня уже и так наказала: я там свой котелок утопил. — Мадонна его наказала! Я — все одно — ближе. И злее. Ты ж меня… — Знаю!.. Ну, так я… пойду? — и попятился тылом вперед. — У староймсонги раки хорошие… еще со вчера… — Иди. И ты меня понял! Лишь удилище вновь просвистело. Я же нахмурила ему вслед лоб: — А скажи мне, Марит… — Он не расскажет, — глядя на скачущего вдоль берега мальца, заверила она. — Да я не про то. Что за слово такое «мсонга»? — А-а, — обернулась ко мне Марит. — А ничего так, юбка у нас получилась из плащика… Слово? Понятия не имею — здесь так запруды зовутся… А что? — Да просто стало интересно. Это ведь — не исходный итальянский. — А кто его знает? А вот я это знала точно. Потому как прекрасно запомнила: «две поперечные перекладины на основах — символ препятствия, то есть, мсонга». А язык — древний накейо… Неужто и они тоже здесь, когда-то?.. Тогда б стало ясным, почему на душе спокойно. — Так мы идем или нет? Здесь лучше берегом и на дорогу не подниматься. — Угу. — Ой, и, Зоя, осторожно — смотри себе под ноги. Потому что… — Змеи, скорпионы? — Если бы, — обернулась Марит. — Коровьи лепёхи. Козьи я и не считаю… — Ой… мама моя, — огромная пшеничная собака, зевнув, села сбоку от низкого крыльца. А вот это — совсем интересно. Видимо, нам обоим. Потому как и я, и она продолжили друг на друга коситься. — Ты кто? — умнее ничего спросить не нашлось и я осторожно протянула только что обнюханную ладонь обратно, в направлении лохматой морды. Собака вперилась в меня недоуменным взглядом. — Ну, так… а дальше то что?.. — в мои пальцы вновь показательно ткнулись. — Угу. И меня еще Зоя зовут. А ты, наверное — охрана мессира Беппе? И, безусловно, внушаешь уважение и… — «охрана» заинтересованно приподняла бровь. Я — обмерла. — Мама моя… И как же ты на одного человека похожа… У тебя еще и глаза — карие. Нет, я точно — свихнулась, раз такие сравненья… — Зоя, ты… ага, вот ты где! — дверь, наполовину открывшись, явила нам довольное кудрявое личико. Потом и остальную Марит. — О, а вы уже познакомились? — не глядя, шлепнулась она рядом на крыльцо. — И как быстро то. Привет, Малай. |