Книга Мой найдёныш, страница 43 – Лена Тулинова

Насколько уже он её мысли занимал! И не поймёшь, как так получилось. А ведь права мать: он, даже без сознания будучи, кинулся убивать. Стало быть, душегуб и есть…

— Вечереет, — сказала Леська. — Люди небось уже с работ пошли.

— Пора и нам собираться, сейчас все сойдутся к старостину дому, суд будет, — заметила Травина. — Хоть и не хочу я больше с ними всеми видеться.

Лицо её было устало и печально.

Найдён чутко спал, свернувшись возле лавки клубком, словно зверёныш. Не привык спать по-людски. Лесняна ему стёганое одеяло подстелила, и парень постепенно скомкал его в гнездо.

— Что староста-то сказал? — спросила девушка.

— Просил, чтоб я тебе позволила здесь остаться. Но за людей не ручается. Злые они, говорит… Разве я не знаю? И не злые, а по большей части просто глупые да трусливые.

— От глупости или трусости братья Линьки меня с Зайкой обидели, опозорить хотели? — спросила Леся. — Нет, матушка, не пойду я в Овсянники. Вот отлежится мой найдёныш, и уедем.

— А чего ждать? — спросила Травина. — Давай-ка я до дому дойду, к утру обернусь, а то и раньше. Тридар телегу пригонит, заберём твоего найдёныша, ничего. Сегодня уж к тебе никто не сунется, не до того людям будет.

— Чем их накажут? — спросила Леська, думая о братьях Линьках и Калентии.

— Батогов им всем пропишут и народное порицание, — молвила Травина. — До будущего года будут поклоны всем Пятидесяти класть каждый день. Линьков за стрельбу ещё приговорят без шапок ходить, да всяк сможет в них плюнуть или ударить как пожелает. А Калентию за болтовню староста собирается велеть ещё до тебя на коленках ползти и прощения вымаливать.

Леська вздохнула. Наказание суровое, да только в братьев этих вряд ли кто осмелится плевать. И тем более — бить их. Наказание, оно-то ведь кончится, а Линьки — они-то ведь останутся. Небось найдут потом, как отомстить. И народу, и ей, Лесняне!

— Найдёныш твой очнётся, пить захочет, отвар сделай на пятнадцати травах, да вытяжку из коры белой ивы дай, — мать начала собираться, одеваться, и Леська встрепенулась — поняла, что от усталости едва не уснула. — Драться он вряд ли снова полезет, тем более к тебе. Слаб очень будет, ты не бойся… Я до дому дойду — и враз пошлю сюда Тридара. Все подушки, всё тряпьё навали на телегу, укутай парня, чтобы не продуло, и поезжайте. Растрясёт его, конечно. Но я смотрю — выносливый он. Ну а дальше, думаю, пусть сам решает за себя. Как по мне, убежит онв лес. Дикий совсем. Ещё и гадость эта на руке у него…

— А если сюда кто придёт? — спросила Леся. — Воля ещё на воле ходит, с ружьём.

— Не сунется никто сюда, — сказала Травина. — Зачинщики у старосты в кулаке, а Скорик твой с ружьём…

Лесняна сглотнула — вспомнила, что леший сказал. «Сгинул». И ещё что-то про некромантию. Но и в то, что вечер будет спокойным, отчего-то ей не верилось.

— Люди трусливы, — снова сказала мать. — Если уж решили, что ведьма ты — под вечер к тебе не сунутся, тем более — ночью. Собирай пока вещи, а я пойду.

На полу задёргался, застонал Найдён. Леська кинулась к нему. Мать тихо вышла из избы, и девушка лишь горько пожалела, что нет у них, как в городах заведено, связи по проводам. Когда берёшь раструб, говоришь туда: «Ого-го, барышня!» — и неизвестная им девушка из железниковских магов творит свою волшбу, и по проводам твой голос достаёт из одного края города в другой. Небось проводов от Овсянников и до Дубравников бы хватило, чтобы мать могла сказать: «Ого-го, барышня! Здравствовать вам! Это Травина Говоруша мужу поклон шлёт, соедините, миром прошу!» И соединили бы те провода голоса матери и Тридара Говоруши, и Травина бы сказала тогда: «Приезжай, ты очень нам нужен!»