Книга Рассказы 29. Колодец историй, страница 26 – Сергей Пономарев, Артём Сидоров, Татьяна Верман, и др.

Руки вождя были опущены, глаза полнились усталостью. Он сел за обеденный стол, и тяжелая голова его рухнула на широкие ладони.

– Викинги с больших островов отправились к нам. Они идут войной.

Трин ахнула из соседней комнаты.

– В этот раз наши силы неравны, – сказал он. – Пообещай, Безмолвный, что скажешь свое третье Слово, если нас будут громить.

Я пообещал кивком.

– Тогда я прощу тебя. За все.

Я кивнул вновь.

Но обещание так и не сдержал.

Бернард умер, когда зима вновь пришла на острова, когда армия противника приближалась к нам по морю, когда я впервые за долгое время чувствовал себя счастливым – от любви. Жизнь ударила дубиной по голове, вышвырнула сентиментальность из сердца, скомкала и распотрошила произрастающие во мне чувства.

Я очень винил себя за то, что не проронил слезу над могилами братьев и родителей.

Я очень винил себя за то, что тогда – произнося второе Слово, вспоминая их, переживая всю боль за близких, – я тоже сдержался.

Я чувствовал себя бесчувственным уродом, каменным немым изваянием, застывшим в скалах. Поэтому я удивился, когда на могиле старого звездочета Бернарда – второго отца моего – слезы все же вышли наружу, прямо из опустошенной души.

Стыдно. Больно. Горько.

Трин обняла меня. Я обнял ее в ответ. Крепко прижал к себе, поцеловал в висок и прошептал:

– Уйди. – Слово щелкнуло кнутом, шепот разорвал пространство миллионами бликов.

И она ушла.

Последним Словом мудрого Бернарда было:

– Оставь ее. Все, о чем я прошу перед смертью. Ты должен говорить только те Слова, которые помогут Бальлейву. И никаких других. Оставь ее. Молю. Это последняя просьба… Прежде…

Я сидел перед его постелью. Я держал его тронутую Смертью руку. И я чувствовал, что лишаюсь всего.

Каждый день. Двадцать семь лет я каждый день видел его. Каждый. Божий. День. Я боялся его, когда делал что-то не так. Я впитывал его знания. Я чувствовал его любовь. И любил учителя сильнее всех на свете – как бы больно ни было это признавать.

И теперь его – нет? Нет совсем? И не будет никогда?

Так же, как когда-то не станет и Трин?

Я знал, что не смогу оставить ее другим способом. Я не смогу прогнать ее, не смогу причинить ей боль.

– Подумай о ней, – сказал Бернард когда-то. – Каково это, стареть и увядать рядом с Безмолвным? На что ты ее обрекаешь? Ты что, желаешь ей зла?

Учитель Бернард был прав. Но правоту его я осознал только в тот самый день, когда Смерть утянула старого звездочета вслед за собой – в небо, в космос, к звездам.

Когда я шел на похороны, я уже знал, что скажу. Своим Словом я изгонял и себя из ее жизни – и для нее так было лучше.

Она больше никогда не вспомнит немого юнца по имени Рунольв.

В большой приемной Кнуда было жарко – дров натопили как для полчища солдат. У огромной дубовой двери дежурили двое охранников – я видел, как потеют их лица за громоздкими доспехами.

– Ты идиот! Ты нас всех погубил!

Он ходил от одного угла приемной к другому. Плевался. Бил по стенам. Распотрошил медвежье чучело в ярости.

– Осталось два Слова! Идиот! Всего два!

Я прекрасно умел считать. Значительно лучше, чем говорить.

– Ты потратил Слово на девку!

Он не знал всего того, что знал старый звездочет Бернард. Того, что я знал. Это Слово спасло Бальлейв от медленного умирания. Которое последовало бы, оставь я в своем сердце место любви.