Книга Рассказы 10. Доказательство жизни, страница 42 – Ольга Рекуц, Дарья Равина, Сергей Тарасов, и др.

С самого пробуждения стало ясно, что день не задался: писать не писалось, настроение никакое, делать нечего. И чтобы не потратить его совсем впустую, я все-таки решил заглянуть к Хэнксу. Но в боксе его не оказалось, только пухлая стопка страниц лежала на столе. Без особого внимания я пробежал глазами по самой верхней и самой мятой и тут же застыл. Весь лист, от верхнего края до нижнего, покрывал неаккуратный размашистый почерк.

Скажу честно, у меня даже не возникло мысли, что я занимаюсь чем-то, чем не должен. Я и не думал, что вторгаюсь в личные записи чужого человека. Изумление от того, что Хэнкс все-таки что-то пишет, так овладело мной, что я без раздумий взял рукопись, сел на край кровати и начал читать.

Читал не бегло, как это бывало с работами тех конкурсантов, которые дошли до «КОНЦА», а долго, вдумчиво, практически проговаривая про себя каждую букву. Наверное, ни один великий редактор не относился к тексту с таким вниманием и трепетом, с каким это делал я. Но то было не желание выискать ошибки или недочеты, а самый настоящий интерес, граничащий с восторгом.

Он писал о Столице. Не о Централе или Подгороде, а обо всей сразу как об отдельном мире. Поэтический слог Хэнкса пытался уловить все: каждую улицу и перекресток, и камни на асфальтированных дорогах, и дома, в которых растут дети под надзором «Ариадны», и поиски самого себя. На страницах разворачивались и драки за выживание в трущобах Подгорода, и не менее жестокие сцены из самого Централа, где люди, желающие остаться «чистыми», совершали грязные поступки. Уникальная комбинация едкой трагикомедии с философской глубиной. Хэнкс писал остроумно: с юмором, патетикой, проницательным наблюдением, болью, радостью и всем, что возможно. Автор критиковал, насмехался, обвинял, но при этом в каждом его слове чувствовалась железная уверенность в том, что свобода не умерла в сердцах людей и что им просто надо напомнить, каково это – дышать полной грудью и жить в соответствии со своими мыслями. Дойдя до последних страниц, я не мог поверить, что прочитал только что настоящего современного Писателя.

– Рыдаешь, что ли? Неужели так не понравилась книга?

В первую очередь я удивился Хэнксу, стоящему в проходе с красным лицом и полупустой бутылкой виски в руке, во вторую – собственным слезам, которые я поспешил утереть рукавом.

– Хэнкс, эта книга… – начал я, с трудом подбирая слова, – это шедевр. Венец литературы. Боже, да если время определяет искусство, то это точно отражение всего нашего века!

– Ох, как заговорил, – усмехнулся Хэнкс, сел на стул напротив меня и выпил виски. – Ничего удивительного и сверхнового в этой истории нет.

– Что не уменьшает ее гениальности! Хоть убейте, я не могу понять, как вы смогли придумать нечто настолько…

– В том-то и дело, что я ничего не придумывал, – довольно резко отрезал старик. – Моя книга хороша тем, что в ней нет ни капли лжи.

– То есть?

– Сюжет не может быть ужасен, если история правдива. Будешь?

Он протянул мне бутылку. Никогда в жизни я не пробовал алкоголя. При «Ариадне» это стало чуть ли не преступлением, грозящим снижением социальной значимости. Но точно так же, как и я, алкоголь никогда не пили ни Дэйв, ни Дэмиен, ни Нейтан и никто более. И никто из нас не может написать чего-то такого, что могло встать хотя бы рядом с шедевром Хэнкса! Я посмотрел на виски, как на ключ, открывающий дверь ко всем тайнам мироздания, взял бутылку и, задержав дыхание, сделал большой жадный глоток. Чуть было не выплюнул, но сдержался и только поперхнулся, когда жидкий огонь разлился по телу, согревая сердце и расширяя душу.