Книга Рассказы 19. Твой иллюзорный мир, страница 70 – Татьяна Шохан, Надежда Мосеева, Сергей Лесник, и др.

В сентябре он начал запускать первые симуляции виртрета. На экране возникало неестественно кривляющееся лицо Наны (модель мимики пока была плохая), и Шампанский задавал ему пробные вопросы – например, о родителях. О них виртрет, подобно оригиналу, старался говорить только хорошее. Родители отдали Нану в лучшую школу, платили за уроки английского и всегда давали деньги на обновки. Им всегда было интересно, что думают ее друзья. Они запрещали ей общаться с мальчиками, потому что боялись за ее будущее. Они кричали и оставляли ее без ужина, когда она приносила домой четверки, потому что желали ей лучшего. Почему же, несмотря на горячую любовь, ей так трудно было попросить их о помощи, когда шантажисты начали требовать от нее немыслимые вещи, когда можно было еще сохранить хоть осколки, хоть крупицы чести? Противоречия растаскивали Нану по швам; она виновато улыбалась и шмыгала носом. По крайней мере, именно это видел Шампанский в протяжных паузах виртрета, представляя горящую софитами сцену Сеула. Откинувшись на стуле, он от радости хлопал в ладоши.

* * *

Беда грянула в ноябре.

До фестиваля оставалось полтора месяца, и Шампанский готовился к верификации. По протоколу, с самого начала работы все данные о Нане автоматом записывались на особый сервер, расположенный на территории факультета. Доступа к серверу у виртретистов не было. В случае подачи заявки на конкурс архив данных с печатью университета пересылался в судебную комиссию. На его основе судьи выносили суждение о подлинности и соответствии. В этом и состояла верификация.

Состоянием кода Шампанский был доволен: пробные разговоры с виртретом (даже на самые отвлеченные, никогда не обсуждавшиеся на сеансах темы) уже шли гладко и, несмотря на изменчивость оригинальной Наны, предсказывали ее реакции в солидном проценте случаев. Решительным шагом следовало наконец отправиться в свежие пласты психики Наны – последние годы, проведенные в рабстве. Путь в этот опыт, по мнению Лиз, должен был пролегать через размышление о друзьях – двух девушках, с которыми Нана делила страдания большую часть страшных лет и которых, рискуя жизнью, вытянула за собой на свободу вместе с другими. В разборе этой истории Шампанский готовился получить финальный аккорд: трепетный, исступленный порыв к борьбе, обнажающий скрытую силу и героизм японки. Качества, которые покорят неприступный Сеул.

Однако у судьбы были на этот счет другие планы. Нана особенно глубоко ненавидела Терезу. Пользуясь физической силой, та часто отбирала у нее еду и не стеснялась сваливать на нее лишние обязанности. С китаянкой Чанчунь контакт просто не сложился: та плохо говорила по-английски и испытывала скрытую, с дедовской кровью впитанную неприязнь к японскому народу. Отстраненность и даже враждебность Наны к сестрам по несчастью были необычайно стойкими. Под давлением Лиз сквозь мрачную озлобленность пробивались не ручейки любви и сострадания, а новые воспоминания об обидах и склоках. Героический порыв все никак не происходил, не было даже душевных колебаний, и с каждым часом машина училась видеть в Нане совсем не то, что нужно было Шампанскому.

Обессилев, виртретист пригласил Нану с Лиз в кабинет на прямой разговор.

– Я вот что не могу понять, – сказал он. – Ты так рисковала жизнью, помогая агентам обнаружить и вырвать бедных девочек из рук бандитов. Ты стольким спасла жизнь. Почему ты не хочешь говорить об этом?