Книга Рассказы 28. Почём мечта поэта?, страница 34 – Артем Гаямов, Александр Сордо, Анна Бурденко, и др.

Колонки и правда были крутые. Сочно заиграл бас, рассекли воздух резкие звуки синтезатора, имитирующего скрипку, празднично подхватили духовые. Музыка оглушительным эхом понеслась по всему залу, потолок недовольно всколыхнулся. Сева со смесью ужаса и восторга выкрутил звук на максимум.

Может, кавенов взбесили «солнечные» слова песни, а может – сам звук голоса Лиз Митчелл, но как бы там ни было, весь разъяренный газетный рой, напрочь позабыв о лампах, ринулся на колонки. Саша взвизгнула и с головой закуталась в штору. Севу сбило с ног, лицо обожгло.

Кавены опрокинули обе колонки набок и теперь метались вокруг, отбрасываемые пульсирующей музыкой. Плоские листоподобные тельца были усыпаны черными разномастными когтями, издали напоминающими причудливые иероглифы. Среди когтей виднелись хоботки, жадно тянущиеся к колонкам.

«Нельзя! Нельзя, чтоб высосали!»

Сева торопливо вскочил. Свитер был изорван в клочья, лицо кровоточило, неподалеку Саша крупно дрожала под слоем шторы.

Песня заикнулась один раз, другой, прерываемая настойчивыми свистящими вздохами. Сева закрутил головой и не нашел ничего подходящего, кроме микрофонной стойки. Схватил, сжал в руках на манер двуручного меча и побежал на кавенов.

Главный недостаток двуручного меча, и вообще всего двуручного, известен, наверно, всем – ты не можешь толком защищаться. Сева яростно, с размаху молотил кавенов стойкой, отгонял от колонок, сбивал на лету, добивал на полу, но и сам то и дело получал в ответ. Проклятые мелькающие всюду когти чиркали по рукам, лицу, голове, рождая новые и новые вспышки боли.

Под бодрые звуки «Boney M» воздух наполнялся кровью и отчетливым ощущением приближающейся смерти. А когда Сева обессиленно махал «мечом» уже скорее наугад, даже не понимая, выцарапали кавены ему глаза или еще нет, несколько хоботков вдруг присосались к голове.

Руки сами собой опустились, а кавены только того и ждали – тут же облепили со всех сторон, больно впиваясь когтями, но Севе было уже наплевать. Чувствуя себя гигантской люминесцентной лампой, он стремительно потухал. Колени подкосились, голова тяжело стукнулась об пол.

Как вдруг сквозь гул в ушах и пульсирующее пиликанье скрипок прорвался пронзительный крик. Всего одно слово – емкое, грубое, матерное, запрещенное. Причем прозвучало оно скорее с интонацией «Караул!». Крик тут же повторился. И снова. И еще раз.

Саша, безостановочно крича матом, как заевшая пластинка группы «Ленинград», сдирала с головы Севы кавенов. И с каждым оторвавшимся хоботком возвращались и силы, и ясность мысли, и желание сражаться.

«Ну что, суки?! Второй раунд?!»

Руки нащупали валяющуюся микрофонную стойку, и Сева снова ринулся в бой. Только теперь он не замечал ни боли, ни крови, ни усталости. Лупил кавенов направо-налево изо всех сил и опомнился, лишь когда все твари до одной валялись вокруг мертвыми пачками старых газет.

Музыка больше не играла. Саша подошла и ткнулась лицом Севе в изорванный, перепачканный свитер. Руки ее были исцарапаны в кровь.

– Живая?

Девочка утвердительно промычала в ответ. С минуту стояли молча, наслаждаясь абсолютной тишиной – без шелеста газет и свистящих вздохов.

– Больше не говори то слово, ладно? – устало попросил Сева.